Вполне вероятно, что подобные статьи, помещавшиеся в широко распространенных газетах, оказывали некоторое влияние на общественное мнение, но в целом предубеждение против библиофильства рассеивалось очень медленно. Понадобилась длительная деятельность таких библиофилов, как Демьян Бедный и В. А. Десницкий в 30-е годы, Н. П. Смирнов-Сокольский в 40-е — 50-е, В. Г. Лидин, И. Л. Андроников, В. Б. Шкловский в 50-е — 60-е, чтобы библиофильство превратилось в одну из ценимых и почитаемых сторон советской культуры.
В начале 20-х годов в советской научной и общей литературе и журналистике уделялось довольно много внимания критике модного в то время в Европе фрейдизма или психоанализа, сводившего всю душевную, даже духовную жизнь отдельного человека и всего человечества к завуалированным переживаниям полового чувства.
В нашей библиофильской литературе не было печатных выступлений с попытками обосновать библиофильство с фрейдистской точки зрения, — возможно, по той причине, что советская наука и общественность, за немногими исключениями, отнеслись резко отрицательно к психоаналитическим теориям Фрейда. Однако в устной форме в библиофильских кругах, — во всяком случае петроградских, — об этом говорилось, впрочем, недолго. И вот по какой причине.
В 1923 г. вышла в свет составившая эпоху в науке книга акад. И. П. Павлова «Двадцатипятилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных». Строки, посвященные в этой книге коллекционерству как проявлению «рефлекса цели», вызвали живейший интерес в кругах ленинградских библиофилов. М. Я. Лерман, библиофил и экслибрисист, сделал на заседании Ленинградского общества экслибрисистов доклад на тему «Академик И. П. Павлов и коллекционерство», изложение которого было затем напечатано в вып. 4 «Трудов Ленинградского общества экслибрисистов» (1925). Подробно говорил о том же М. Н. Куфаев в книге «Библиофилия и библиомания (Психофизиология библиофильства)» (Л., 1927).
М. Н. Куфаев писал: «Акад. Павлов придает огромное жизненное значение рефлексу цели. Он есть основная форма жизненной энергии каждого из нас. „Вся жизнь, все ее улучшение, вся ее культура делается рефлексом цели, делается только людьми, стремящимися к той или другой поставленной ими себе в жизни цели. Ведь коллекционировать можно все, пустяки, как и все важное и великое в жизни: удобство жизни (практики), хорошие законы (государственные люди), познания (образованные люди), научные открытия (ученые люди), добродетели (высокие люди) и т. д…“». Приведя это слова И. П. Павлова, М. Н. Куфаев продолжал: «Очевидно, рефлекс цели проявляется и в книжном коллекционерстве, которое во многих случаях, в силу совпадения во времени, ассоциируется (…) с коллекционированием других предметов (имеются в виду экслибрисы, автографы, переплеты и пр. —
Пытаясь построить «психофизиологию библиофильства», М. Н. Куфаев не занял какой-то одной научной позиции, которой подчинил бы свою систему. У него чувствуется явный эклектизм: наряду с материалистическими воззрениями Павлова, он опирается и на фрейдизм, называя, впрочем, не самого Фрейда, а одного из русских сторонников последнего, и, наконец, привлекает даже неприкрытую буржуазно-идеалистическую «теорию» Г. Н. Геннади, согласно которой стремление приобретать книги вытекает якобы из общего, присущего человеку, «наслаждения собственностью». Эта эклектическая позиция помешала М. Н. Куфаеву, ученому серьезному и хорошо эрудированному, создать стройную, лишенную противоречий теорию библиофильства. Ставя своей целью найти объяснение различий между библиофильством и библиоманией, причем с единой исходной точки зрения, М. Н. Куфаев был вынужден все же отдать предпочтение взглядам акад. Павлова. «Подобно рефлексу или наклонности любопытства, — писал М. Н. Куфаев, — и рефлекс цели или коллекционерство в нашем случае, может переживать, хотя это и не обязательно, процесс преображения (изменения в сторону прогрессивную, более высокую) или процесс деградации… В первом случае мы будем иметь высшие формы творчества библиофила, во втором уродливые и смешные формы книжного накопления библиомана».