Монография Л. Г. Печатновой является первым в отечественной историографии обобщающим исследованием по истории Спарты.Уникальная внутренняя структура, целая коллекция странных обычаев и специфический жизненный уклад спартиатов, и сегодня вызывающие огромный интерес исследователей, уже в древности сделали Спарту предметом удивления и восхищения для всего античного мира. Выбрав особый путь развития, связанный с длительной военной экспансией, Спарта постепенно превратилась в некое подобие военного лагеря, где сильнейшей деформации подверглись все сферы общественной жизни, а также сама ментальность спартанской гражданской общины.Реконструируя на основе всего комплекса имеющихся в нашем распоряжении источников исторические процессы, протекавшие в Спарте в период архаики и поздней классики, автор подвергает исследованию обширный круг вопросов, связанных как с генезисом спартанского полиса, так и с его кризисом. Особое внимание в работе уделено законодательству Ликурга, заложившему основы спартанской государственности и сознательного, целенаправленного моделирования общественных отношений в Спарте.Книга адресована как специалистам-историкам, так и всем интересующимся античной историей.
В свою очередь, давление политических и идеологических установок нового времени сильнейшим образом повлияло и на образ Спарты в работах западных антиковедов. При этом тема спартанского полиса оказалась необычайно актуальной и злободневной для нескольких поколений исследователей. Уже в 20-е гг. XIX в. К. О. Мюллер высказал идею о превосходстве спартанцев и вообще дорийцев над всеми остальными греками[1]. Данный тезис был подхвачен Я. Буркхардтом, который подверг переоценке казалось бы незыблемую аксиому об Афинах как идеальной модели полиса. Именно к Я. Буркхардту, по мнению которого Спарта, а вовсе не Афины, представляла собой подлинный образец полиса, самый совершенный его вариант[2], восходит представление об особом положении Спартанского государства внутри полисного мира греков.
В период между двумя мировыми войнами интерес к Спарте и всему спартанскому среди немецких антиковедов усилился, особенно среди историков, связанных с правящими кругами Германии того времени. «Показательна была при этом идеализация дорийской Спарты… В касте спартиатов нацистская историография видела чистый нордический элемент, подлинную расу господ, а в полицейском режиме Спарты — идеальное воплощение тоталитарного государства…»[3].
Так, по мнению Г. Берве, ведущего антиковеда фашистской Германии, спартанский космос «произрастал из вечных глубин народной души». Ни один законодатель не мог бы придать «спартанскому духу ту великолепную застывшую форму, которую он пронесет через столетия. Это — работа времени»[4]. «В Спарте, — пишет Г. Берве, — мы видим дух северных переселенцев, который являлся во многих чертах родственным германской сущности, мог осуществить идеальную форму жизни, которая была заложена в нем самой природой»[5]. Г. Берве отделяет дорийскую аристократию Спарты от правящих элит в прочих греческих государствах, глубоко, с его точки зрения, зараженных духом индивидуализма. Он сравнивает спартанскую аристократию с рыцарским орденом средневековья, который требовал от своих членов «воинственности без войны, аскетизма без принуждения, равенства, несмотря на фактическое их неравенство»[6].
Восторги немецких исследователей по поводу Спарты разделяли и некоторые представители англо-американской школы антиковедения. Для них характерна тенденция полного уподобления Греции и, в частности, Спарты средневековой или даже современной западной действительности. Вместе с тем модернизация истории, как правило, сопровождается идеализацией Спарты, стремлением поставить Спарту в смысле политического и государственного устройства выше Афин. К примеру, известный английский историк Х. Мичелл[7] рассматривает Спарту даже рубежа V–IV вв. до н. э. как вполне гармоничное общество, не раздираемое никакими серьезными социальными противоречиями. Все своеобразие спартанского общества и государства Х. Мичелл стремится осмыслить в терминах современной западной либеральной идеологии. При этом спартиатов он уподобляет то японским самураям, то средневековым рыцарям, а систему землевладения в Спарте сравнивает с системой, характерной для феодального общества. С целью придания, в рамках своей концепции, спартанскому строю видимости конституционной стройности Х. Мичелл также прибегает к грубой модернизации, утверждая, помимо прочего, о типологическом сходстве герусии и апеллы с верхней и нижней палатами в современном парламенте.
С другой стороны, именно внутри англо-американской историографии появилось новое направление, суть которого заключалась в нежелании признавать за Спартой хоть какую-либо специфику или оригинальность. Начиная с английского историка Г. Дикинса[8], многие исследователи, основываясь главным образом на материалах раскопок, стали доказывать, что архаическая Спарта ничем принципиально не отличалась от прочих греческих полисов[9]. Известный английский историк М. Финли в своей программной статье «Спарта» высказывает по-своему парадоксальную мысль о сущности спартанского полиса. Для него в спартанской политической системе не было ничего уникального: все ее составные элементы встречаются и в других греческих полисах. Своеобразие заключается только в их соединении воедино[10].
