Остальные миллионы вдов мучительно страдали. Многие из них были детьми, как Суббалакшми и Джанаки, никогда не жившими со своими мужьями. Нередко они оказывались такими же малышками, как Джанаки. Неудивительно, что на протяжении индийской истории число девочек-вдов было огромным. В последней переписи населения XIX в. отмечено, что только в одной Калькутте насчитывалось десять тысяч вдов в возрасте до четырех лет и около пятидесяти тысяч в возрасте от пяти до девяти. С 1921 по 1931 г. во всей Индии число девочек-жен возросло с 8 565 357 до 12 271 595, тем самым создав потенциал для миллионов малолетних вдов в будущем.
Суббалакшми полагала, что это неправильно. Индуизм учит, что до вступления в брак и рождения детей мальчики и девочки должны проводить годы как целомудренные брахмачарины. Ганди тоже ненавидел детский брак. «Где, – спрашивал он в 1926 г., – те храбрые женщины, которые будут работать среди девочек-жен и девочек-вдов, и кто неустанно, не покладая рук будет делать все возможное, чтобы ни одна из них не досталась мужчинам, пока женитьба на девочке станет невозможной?»[836]. Кроме того, он жаловался на то, что «с нашими вдовами часто обращаются не по-человечески»[837]. Действительно, обращение было нечеловеческое, но основывалось оно на традиционных представлениях о женщинах. Читать о них нелегко. Как, например, отнестись к такой древней мудрости:
Мужчина, будь у него хоть сотня языков, умер бы, не завершив рассказ о пороках и недостатках женщин, даже если бы ничего другого не делал за всю свою долгую жизнь, продолжавшуюся сотню лет[838].
И, говорится дальше в этом перечне осуждений, «женщины соединяют в себе злобу и порочность лезвия бритвы, яда, змеи и огня», а их естественными недостатками являются «лживость, бездумные действия, коварство, сумасбродство, неуемная жадность, скверна и жестокость». Они «похотливы, непостоянны и вероломны», а «сердца у них как у гиен»[839].
Законодатель Ману выразил это очень точно: «Кража зерна или скота, совокупление с женщиной, которая пьет спиртное, или убийство женщины – незначительные преступления»[840]. Взгляды Ману чрезвычайно важны, поскольку на протяжении двух тысяч лет они оказывают влияние на законодательство и обычаи. У женщин не было прав, они жили лишь для того, чтобы служить своим мужьям, а те могли их безнаказанно оскорблять, бросать или продавать. Женщины были обязаны хранить целомудрие. Нарушение его могло навлечь на женщину величайшие бедствия. Потому вдовство вдвойне вменялось им в вину – как неопровержимое свидетельство прежнего греха и как уязвимое положение, в котором слабые, похотливые, непостоянные женщины испытывали больший, чем обычно, соблазн сбиться с пути истинного. В связи с этим безжалостное отношение к вдовам было вполне логично. Это служило им наказанием за убийство своих мужей и, как в случае явного военного преступления, не давало им возможности сопротивляться и делало их неспособными даже помышлять о сопротивлении.
<p>Сати как предельное воплощение пояса целомудрия</p>Но, может быть, убожество вдовьей жизни было не самым тяжким следствием смерти мужа. Вдова-то ведь еще была жива, если так можно выразиться. Многие индусы, в основном мужчины, полагали, что для вдовы и это слишком много. Они считали, что если муж женщины счастлив, то и она должна испытывать счастье. Если он печален, то и ей надлежит грустить. А если он умер, то жена должна следовать за ним. Поэтому даже если она с трудом волочила ноги у дома злорадного родственника мужа, и то было для нее слишком много. Любая хорошая вдова (индийский оксиморон) должна была знать, что незачем ей навязывать свое оскверненное естество сему миру. Вот этой цели и служила сати – традиция, в соответствии с которой вдова приносила себя в жертву на погребальном костре мужа.
Самой убедительной причиной для сати было «первостепенное значение женского целомудрия», хотя финансовые и имущественные соображения также стоили жизни многим кому-то неудобным вдовам. Один борец против традиции сати объяснял, что прямые родственники и родственники по мужу опасались, что, «если не будет кремации, вдовы могут куда-то запропаститься; а если они сгорали, эти опасения исчезали. Их семьи и родственники освобождались от предчувствия и опасений». Если смотреть с такой точки зрения, «сати становится… предельным воплощением идеи пояса целомудрия»[841].
