Эдуард Гайд, лорд Кларендой История Великого мятежа: в 2 т. / Эдуард Гайд, лорд Кларендон ; [пер. на рус. яз. А. А. Васильева, С. Е. Федорова ; примеч. А. А. Паламарчук, Е. А. Терентьевой ; под общ. ред. С. Е. Федорова]. — СПб.: ДМИТРИЙ БУЛАНИН, 2019. — 480 с., 464 с. Издание представляет собой первый русский перевод «Истории Великого мятежа» Эдуарда Гайда, лорда Кларендона (книги VI—XI), охватывающий период от начала Первой гражданской войны (1642) до окончания Второй гражданской войны и последовавшей за ней казнью Карла I Стюарта в январе 1649 года. Издание снабжено расширенными указателями, разъясняющими встречающиеся в тексте перевода специальные термины и обозначения; даны биографии основных политических и религиозных деятелей, разъяснены географические названия. Издание рассчитано на историков — специалистов по истории раннего Нового времени, философов, филологов и политологов, а также широкий круг читателей, интересующихся историей Английской революции середины XVII века. Рецензенты: доктор исторических наук, профессор Т. Л. Лабутина (Институт всеобщей истории Российской академии наук); доктор исторических наук, профессор А. Б. Соколов (Ярославский государственный педагогический университет им. К. Д. Ушинского) Рекомендовано к печати Ученым советом Института истории Санкт-Петербургского государственного университета
Эдуард Гайд, первый граф Кларендон (1609—1674) — выходец из обедневшего, но знатного уилтширского дворянского рода, сделал по тем временам блестящую карьеру. Лорд-казначей Англии, наставник принца Уэльского, ближайший советник Карла I Стюарта, лорд-канцлер Англии, тесть одного из английских королей и, наконец, дед двух последних стюартовских монархов. Его вклад в политическую жизнь Англии второй половины XVII в. достаточно хорошо изучен в современной историографии[1] При этом споры о его влиянии на историческую мысль раннего Нового времени продолжают не умолкать.
«Влияние, которым исторические сочинения способны обладать, как нигде проявляется на примере “Истории мятежа” Кларендона. Отношение к событиям этого периода и в самой Англии, и мировом академическом сообществе в целом... было предопределено появлением этой книги. Кларендон принадлежит к числу тех немногих людей, кому удалось развить целый комплекс идей, заинтересовавших в своей сути английскую нацию».[2] Именно так оценивал значение этого сочинения всегда сдержанный в отношении современников и тем более предшественников Леопольд фон Ранке.
Интерес к «Истории мятежа» Кларендона предопределялся не только его содержанием, но и формой изложения событий XVII века. Джон Олдмиксон, как известно, полемизировавший с Кларендоном по поводу интерпретации конфликта между Парламентом и короной, отдавал должное литературным талантам своего коллеги.[3] Самюэль Гардинер, один из крупнейших английских историков XIX в. и наиболее последовательных оппонентов Кларендона, писал об «Истории» как об одном «из шедевров английской исторической прозы XVII столетия».[4] Кристофер Хилл уже в середине минувшего столетия, отмечая выдающиеся «профессиональные качества» Кларендона, обращал внимание на стилистическое совершенство и образный инструментарий этого историка.[5] Наконец, Мартин Бромли, посвятивший анализу литературных достоинств сочинения Кларендона отдельную монографию, относит его к числу первых преодолевших недостатки так называемого свободного повествования произведений, характерного для антикварных студий конца XVI — первой половины XVII в.[6]
Было бы трудным и неверным занятием оспаривать мнения этих историков, равно как и стремиться доказать противоположное, как пытался в свое время сделать Джон Кеньон.[7] Принципиальными видятся не только несомненные достоинства этого сочинения, но и контекст, идеи (в определении Ранке предопределившие его востребованность в английском обществе XVII—XIX вв.), а также связь с предшествовавшей ему ренессансной и современной антикварной традицией.
С выходом в свет знаменитой монографии Фрэнка Фасснера[8] в исторической науке прочно укрепилось представление о завершившейся к середине XVII в. так называемой историографической революции. Произошедшие в английском и более широко — европейском историописании изменения во многом характеризовались переходом к проблемно-ориентированной истории и секулярному по своей направленности типу исторического сознания — параметрам, отражавшим, по мнению Фасснера, «стремление среднего класса к утилитарно организованному знанию». Так называемая «новая история» отличалась критическим отношением к нарративным источникам, ранее почитаемым авторитетам; новые научные идеи постепенно вытесняли схоластически выстроенные схемы повествования; на смену провиденциализму пришла вера в объективность исторического прогресса. Фасснер связывал начало этого процесса с исканиями английских антиквариев конца елизаветинского правления, а сочинение Кларендона рассматривал как наиболее последовательное воплощение произошедших изменений: разрыв с традициями прежнего историописания был для него уже в середине XVII в. необратимым.