Сделав несколько нетвердых шагов, я падаю прямо в заросли ежевики и на этой колючей постели погружаюсь в хмельной сон. Нет, вовсе не так я себе представляла тот великолепный мир, который сулила мне Морелла…
Первым, что я вижу, когда открываю глаза, в которые тут же немилосердно бьет яркий дневной свет, оказывается кособокий портрет Джейн Стэнард, неаккуратно нарисованный углем на стене напротив постели.
В голове что-то громко стучит. Она так гудит, что того и гляди взорвется. Прикрыв глаза, я с трудом припоминаю, что вытворял ночью, во время вакханалии с новыми приятелями. Я вовсю хвастал стихами, щеголял своим мрачным воображением перед благовоспитанными юношами, а потом они увидели
Я резко сажусь на постели, с ужасом думая о том, что наверняка опоздал на семичасовую лекцию.
А потом вспоминаю, что сегодня воскресенье, и со стоном опускаюсь на подушку. Но не успеваю даже ее коснуться, как нестерпимый рвотный позыв заставляет меня мигом соскочить на пол.
Пошатнувшись, я приземляюсь на длинные женские локоны, темнеющие на полу, словно клубок ядовитых змей, кидаюсь к двери и выбегаю на Лужайку, чтобы извергнуть содержимое желудка на залитый солнцем снег. А потом еще долго сижу на четвереньках, стараясь отдышаться. Белый снег слепит глаза, из них ручьями текут крупные слезы.
Позади меня кто-то прочищает горло. Стало быть, моя мерзкая выходка незамеченной не осталась!
Бросаю встревоженный взгляд через плечо.
Боже мой!
У зеленой двери в мою комнату стоит Гэрланд О’Пала, моя новая тень.
– Я следил за тобой и за
Я отвечаю не сразу, как только получилось отдышаться:
– За
– О твоей Мрачной Даме, которая заявилась к тебе в комнату без приглашения, да еще и насквозь промокшая. Об этой жуткой Наяде Стикса.
Я по-прежнему стою в снегу на четвереньках. Желудок сжимается в мучительных судорогах, и как я ни пытаюсь сдержать рвотный позыв, меня вновь выворачивает. В нос ударяет мерзкий сладковатый запах персикового бренди, воскресший в воздухе. Изнуренно застыв над собственной рвотой, я со стоном возношу клятву к Господу:
– Не возьму в рот ни капли больше никогда!
Гэрланд в ответ только насмешливо фыркает.
– Джентльмены с юга пьют как дышат, так что тебе, По, придется им соответствовать. Научись-ка пить, вот тебе мой совет.
Я сажусь на корточки, развернувшись к нему.
– Кто ты, дьявол бы тебя побрал, такой? И с какой стати указываешь мне, что делать?
Гэрланд, который до этого тоже сидел на корточках, поднимается на ноги и стряхивает со своих брюк тонкий слой пепла.
– Мой друг, я – твой билет в мир наслаждений и богатства! Бери меня с собой, куда бы ни шел, и всегда будешь королем остроумия! В любой компании! Разве не этого ты хотел: возвышаться над самодовольной чернью, заставить весь мир боготворить твой поэтический гений?!
Стараясь не обращать внимания на мучительное головокружение, я поднимаюсь с земли и нетвердой походкой направляюсь к Гэрланду.
– Довольно мне и одной музы, что вечно путается у меня под ногами и мозолит всем глаза. С меня хватит, право слово, к тому же ты тот еще мерзавец, если уж начистоту.
Гэрланд широко ухмыляется:
– Так я ведь совсем другое дело, По. Я буду вести себя тихо и послушно. Я не стану заявляться к тебе без приглашения. Я охотно прогуляюсь по улочкам Шарлоттсвилля, понаблюдаю за тем, какой цирк творится в местных судах, засяду за книги у тебя в комнате, стану посещать лекции вместо тебя самого – что тебе только будет угодно. Я оставлю тебя в покое, на сколько пожелаешь, чтобы тебе проще было привыкнуть к здешней жизни, но с одним условием. – Он выразительно поднимает палец в воздух и вскидывает подбородок. – Если ты и впредь будешь приглашать меня на вечера, которые устраиваешь у себя в спальне. Ничто не укрепляет меня лучше, чем гром аплодисментов от людей, которые искренне тебя обожают!
Сжав пересохшие губы, я сосредоточенно обдумываю это предложение. Пожалуй, оно и впрямь заманчивее в сравнении с тем, что сулила мне Линор.
И всё же есть в этом Мефистофеле в обличье пересмешника что-то такое, что тревожит меня до глубины души.
– Так юн, но здрав умом едва ли, – вдруг говорит он и косится на меня с многозначительной ухмылкой, – Я стал любовником печали…
– К чему ты это, а? – вздрогнув, спрашиваю я.
– Да вот, думаю, а не влюблен ли ты часом в эту призрачную девицу, которая изводит твою душу фантазиями о смерти. Откуда в тебе тяга к столь мрачным материям?
– Вовсе я в нее не влюблен!
– Водиться с ней крайне рискованно, особенно когда нет никаких гарантий, что отец вышлет тебе деньги.
Кровь стынет у меня в жилах.
– От-т-т-куда ты знаешь про мое письмо к отцу?
Гэрланд снимает с головы шляпу, обнажив короткие седые волосы, зачесанные назад. Его седина жутко контрастирует с юным лицом.
– Твой отец, Джон Аллан, «Король Иоанн Молдавский», играет тобой словно марионеткой, привязанной за шелковые ниточки. Но кто же первым обрежет их? – спрашивает он, склонив голову набок. – Ты или монаршая особа?
