– Пожалуйста, надень шляпу, – прошу я, невольно отпрянув от своего собеседника. – А то еще начнутся расспросы, кто ты такой. Тут кругом уважаемые люди, и никого из них не преследуют взбалмошные музы!
– Это потому, что никто здесь не жаждет славы и внимания столь же сильно, как юный гений Эдгар Аллан По, воспеваемый многими, но никем не любимый и не понятый.
– Откуда ты узнал про мое письмо к отцу? – стиснув зубы, вновь спрашиваю я.
Гэрланд слегка наклоняется вперед и останавливает на мне свой пламенеющий взгляд. Он жжет мои глаза сильнее солнца.
– Так ведь именно я помог тебе его написать, друг мой. Я прячусь в огоньках твоих свечей и вдохновляю тебя с того самого дня, как ты осознал, какое презрение питают верхи общества к таким, как ты.
– Я тебя не просил этого делать.
– О, ошибаешься! Именно ты дал мне сил на рост и развитие, когда написал свои первые сатиры на этих мерзавцев из Ричмонда и когда трудился над своими стихами днем и ночью, лишь бы только доказать, что ты не только ничем не хуже светских львов и львиц, но и лучше их!
Я невольно качаю головой.
– И нечего тут головой качать, По. Ты прирожденный сатирик и литературный критик. Тебе предназначено не кропать любовные стишки да дурацкие страшилки. Так что очень советую как можно скорее избавиться от этой твоей затасканной, уродливой музы. Уничтожь ее!
Это предложение повергает меня в глубокую задумчивость. Я обвожу взглядом Лужайку в поисках следов девушки в черном платье.
– Последний раз я видел ее, когда она заворачивала за угол вон той колоннады, – кивнув куда-то на юг, сообщает Гэрланд. Он вдруг хватает меня за руку. Ладонь у него горячая, словно его лихорадит. – Вчера твои приятели тебя боготворили, – продолжает он и заглядывает мне в глаза. Вид его радужек, по-прежнему будто охваченных пламенем, несказанно меня тревожит. –
Я отталкиваю его руку и отскакиваю, чтобы он уже не мог до меня дотянуться.
– Не хочу я славы острослова, – говорю я, с чувством ударив себя кулаком в грудь. – Легендарных творцов вроде Байрона любят совсем не за это.
Не дожидаясь новых рассуждений Гэрланда, я отворачиваюсь и торопливо направляюсь к южному углу колоннады, с тревогой гадая, куда же пропала после вчерашней попойки Линор. Ведь на этот раз никто, кроме меня, ей не поможет.
А вслед мне раздается раскатистый крик Гэрланда О’Палы:
– Никакой ты не Байрон, Эдгар По! И не быть тебе им вовек! Так иди же другим путем!
За извилистой кирпичной стеной низкий женский голос красиво выводит последние строки моего любимого ирландского стихотворения – «Подойди, отдохни здесь со мною» Томаса Мура.
Каким-то чудом мне удается собрать волю в кулак и, стараясь не обращать внимания на неприятные последствия недавних моих рвотных мучений, взгромоздиться на кирпичную стену.
Линор лежит на спине, в снегу, ноги у нее запутались в высохших ежевичных ветвях. Над висками не хватает нескольких прядей волос, и на их месте темнеет пушок, напоминающий оперение, какое бывает у маленьких гусят. Она смотрит в небо зачарованным и мутным взглядом.
Мне вновь вспоминается предостережение Джудит:
«…
Я перекидываю ноги через ограду и спрыгиваю в снег, тревожно оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что профессор, надзирающий за этой частью сада, не приник к своему окну, чтобы осмотреть вверенные ему владения.
Линор приподнимает голову дюйма на два от земли и начинает петь первые строки стихотворения Томаса Мура:
А потом она вновь откидывается на снег и тяжело вздыхает.
