– По, ты уж извини, – в очередной раз говорит Эптон Билл после того, как мои деньги снова оказываются в чужих карманах, – но, по-моему, ты отнюдь не любимчик Фортуны.
Дни становятся всё короче. Каждое утро по пути на семичасовую лекцию я замечаю на Лужайке иней. На Лохматой Горе деревья уже начали сбрасывать засохшие, хрусткие листья. Скоро холмы Шарлоттсвилля превратятся в голые серые глыбы на горизонте, в которых не будет уже ничего притягательного и волшебного. Небо затянуто пеленой дыма – это горят в сотнях студенческих каминов ветки дерева гикори, а у меня в очаге бродит лишь ветер: он свистит в трубе и промораживает насквозь мою постель, да и кровь. Перед сном я надеваю по три пары носков, чтобы ноги не посинели и не онемели.
Я прилежно учусь, много играю в карты, но совсем не пишу того, что бы хотелось. Мои стихи – те, что написаны не на потеху университетской публике – так и валяются на полу под столом, покрытые толстым слоем пыли и паутины.
У меня совершенно нет времени звать свою музу.
Да и незачем это делать.
Безмолвной и ясной ночью в конце ноября, вконец изголодавшись и истосковавшись по моему поэту, я проникаю в украшенное арками здание Западного Крыла Университета Виргинии.
Мелкие крупицы пыли и грязи налипают на кожу, забиваются в горло, мешая мне дышать. Незримая воздушная стена, стена неприятия моего поэта, не дает мне пройти на Лужайку, но я, ловко повернувшись, протискиваюсь мимо этой ограды, насквозь пропахшей горечью поражения.
Беззвучно ступая, я пересекаю кирпичную аркаду, внимательно прислушиваясь, чтобы не пропустить появления Эдди.
– Где же ты? – спрашиваю я голосом, в котором звучит смутная угроза. Мой взгляд скользит по длинному ряду зеленых дверей. – И где Гэрланд О’Пала?
У одной из дверей я резко останавливаюсь.
Из-за нее отчетливо доносится стук сердца.
Тук-ТУК-ТУК-ТУК!
Несмотря на приглушенный мужской смех, доносящийся из комнаты, я отчетливо слышу каждый удар сердца моего поэта.
Поворачиваю ручку и вхожу в комнату с ободранными и щербатыми стенами, насквозь пропахшую алкоголем. Внутри сидит с дюжину студентов, они оживленно переговариваются и смеются за квадратными карточными столиками. Перед глазами они держат веер карт и то и дело попивают из бокалов прозрачный напиток, украшенный листиками мяты. На столах то и дело звенят монеты. Смех, многократно усиленный алкоголем, разносится по всей комнате, ударяя мне в уши оглушительными волнами. Одному из игроков – толстому, как бочонок, мужчине с растрепанными рыжеватыми бакенбардами – на вид не меньше пятидесяти.
Эдгар тоже сидит среди картежников, прикрыв рот своим карточным веером. Под глазами у него залегли темные одутловатые круги – верный знак, что сна ему недостает.
Он изумленно смотрит на меня и опускает карты.
– Позже! – одними губами говорит он. – Уходи!
Нос мне щекочет очередная паутинка, приставшая к лицу. Резким движением срываю ее и спрашиваю своего поэта, силясь перекрыть шум чужих разговоров:
– Поэтому-то ты больше не пишешь стихов?
Эдгар изумленно округляет глаза.
Остальные игроки затихают и поворачиваются ко мне, а потом испуганно замирают.
– Это и есть твои игры, о которых ты мне рассказывал? – спрашиваю я. – Хорошенькое решение, нечего сказать. Нарваться на исключение и уехать обратно в Ричмонд. Этого ты хочешь?
Пузатый мужчина встревоженно вскакивает со своего места.
– То есть как это «исключение»? Неужели руководство обо всём прознало и теперь идет сюда?!
– О господи! – в страхе кричит один из студентов и вскакивает. – Хватайте свой выигрыш – и бежим!
Колени стучат по столешницам, карты и бокалы летят на пол. Игроки торопливо рассовывают по карманам стопки выигранных денег и горсти монет – кто-то при этом жалобно хнычет, а кто-то – нещадно ругается. При взгляде на этот водоворот жалости и страха меня прошибает холодный пот. Студенты вскакивают со своих мест, опрокидывая стулья, и, расталкивая друг друга, спешат к двери. Их рты искривились в гримасе ужаса, а мое появление, кажется, не производит на них никакого впечатления: им плевать, что в их ряды затесался мрачный призрак. Мне даже приходится отскочить в сторону, чтобы меня не раздавили.
Эдгар пробегает мимо и смешивается с толпой.
Я кидаюсь следом.
Но не успеваю я и выкрикнуть имя моего поэта, как кто-то хватает меня сзади и швыряет на траву у аркады. Неизвестный обидчик срывает с моей головы дырявую шляпу.
– Я же велел тебе держаться от него подальше, – цедит он.
Перевернувшись на спину, я поднимаю глаза и вижу Гэрланда. Он склонился надо мной в своих зеленоватых очках, сжимая в руках мою шляпу, которую сам же когда-то и изуродовал.
– Ни у кого, случаем, нет пистолета? – спрашивает он, обращаясь к студентам, торопливо разбегающимся по своим комнатам. – Мне срочно нужно оружие!
За спиной у него распахивается дверь, и краснощекий юноша, которого я видела за карточным столом, хватает Гэрланда за плечо.
– Вот ты где! Я услышал твой голос. Скорее, О’Пала! Прячемся у По, пока нас не поймали!
Он заталкивает Гэрланда к Эдгару, и я следую за ними.
