Как его изуродовал соперник! От кожи остались только кровавые лоскуты, едва прикрывавшие огромную рану.
Воспоминание о страшной ране вкупе с тем фактом, что передо мной сейчас лежит раскрытый томик сочинений Лорда Байрона, воскрешают в памяти смерть самого Байрона, погибшего всего пару лет назад во время Греческой войны за независимость. Я вспоминаю множество опубликованных свидетельств того, что врачи, которых наняли для лечения Байрона, постоянно пускали поэту кровь. Из-за обширной кровопотери у него началась горячка, и он скончался в Греции, не дожив и до сорока лет.
А потом мне вспоминается смерть Уильяма, дяди Джона Аллана, – тот умер прямо за чаем с оладьями. Гибель его не была ни кровавой, ни героической, но тем не менее и она вызывала ужас, во всяком случае, по рассказам отца, который видел всё своими глазами… И тут меня осеняет.
Нужно попросить денег у Джеймса, сына дяди Уильяма.
– Да! Да! Да! – радостно восклицаю я, спрыгнув с кресла.
И тут же сажусь писать ему письмо. В душе вспыхивает надежда.
Возможно, мне всё же удастся уплатить все долги до декабря! До окончания семестра!
Возможно, я даже смогу крепче спать по ночам, точно зная, что в феврале я вернусь в университет и продолжу учиться.
В дверь стучит мистер Спотсвуд – он в очередной раз явился узнать, когда я заплачу ему за помощь слуги, которого он мне одолжил.
– Как раз сейчас я пишу письмо, которое поможет мне разрешить это досадное недоразумение, мистер Спотсвуд. Будьте осторожны, не поскользнитесь на окровавленных кирпичах.
Закрыв за ним дверь, я достаю из ящика стола кусочек сургуча и печать.
Вновь раздается стук в дверь. Не успеваю я встать с кресла, как ко мне в комнату вваливается толпа соседей по крылу.
– Расскажи нам про драку! – требуют они.
– Во всех подробностях!
– Как нам повезло, что ее застал именно ты, По! Лучшего рассказчика и найти нельзя! Опиши нам ее своим вкрадчивым, зловещим голосом, как ты умеешь!
Торопливо прячу письмо Джеймсу Голту в библиотечную книгу.
– Как-то раз, сентябрьской ночью… – начинаю я, повернувшись к своим слушателям, но недавнее головокружение дает о себе знать: кровь отлила от мозга, и я не могу мыслить ясно, не могу расслышать мою мрачную музу. А может, она просто смертельно обиделась, что ее стихи лежат запаутиненным ворохом в углу…
– По? – зовет Том. – Как ты себя чувствуешь?
Я опускаю взгляд на обнаженную левую руку и представляю на ней рваную рану с запекшейся кровью, оставленную моими собственными зубами. Представляю, что бы сказал отец, увидев, как я калечу себя, познавая боль ради искусства, что бы сказал он, узнав, что я пишу преисполненное отчаяния письмо его двоюродному брату и что меня окружили юнцы с безумными, слегка остекленевшими глазами, которые умоляют устроить для них представление, и что в комнате у меня стоят чаши для пунша с остатками мятного слинга и «персика с медом», а долги мои всё растут.
Ах, долги.
Долги.
Долги.
Долги.
Я падаю в обморок прямо на глазах у товарищей, и это приводит их в куда больший восторг, чем все мои рассказы и рисунки. В себя я прихожу под шквал аплодисментов – гости, видимо, решили, что так и было задумано, что обморок – это элемент представления.
– Браво!
– Прекрасно!
– Отличный ход с падением на пол!
Головокружение усиливается – кажется, будто мозг беспокойно мечется внутри черепа, не в силах сохранять неподвижность. Когда зрение проясняется, первыми я замечаю на полу (пропахшем бренди и моими собственными ногами) рукописи, валяющиеся в пыли и паутине, будто пара зимних башмаков, убранных под кровать на лето. Несмотря на приятелей и их просьбы встать, я закрываю глаза. Моя жизнь чрезвычайно утомительна, и больше всего на свете мне хочется спать.
Джеймс Голт присылает в ответ короткое, но весьма теплое письмо, в котором сообщает, что, увы, не может одолжить мне денег. Я его совершенно не виню, ведь мне нечего предложить ему взамен, к тому же мы не особо близки, пусть он всего на четыре года старше.
– И всё же, Джеймс, – задумчиво говорю я вслух, комкая лист плотной, белой бумаги, на котором он написал свой ответ, – неужели тебе так трудно помочь родственнику, попавшему в трудное положение?
Письмо я кидаю в камин, радуясь, что хотя бы за это топливо не нужно платить, и пламя жадно пожирает мою подачку, щелкая огненными челюстями.
В начале ноября я получаю от отца новое письмо. Вскрыв его фирменную алую сургучную печать, я обнаруживаю в конверте сотню долларов и записку, в которой говорится, что эта сумма должна покрыть мои огромные задолженности. Я хватаюсь за голову, уперев локти в скрипучую столешницу, и заливаюсь преисполненным отчаяния хохотом, думая, как же мне исхитриться и превратить сотню долларов в две тысячи, не прибегая к магии и не садясь за карточный стол.
Но всё же отправляюсь к картежникам, прихватив с собой пачку свеженьких купюр.
