Однако ни лирика любовная или религиозная, ни пасторали или идилии, ни драматургия школьная или придворная, ни прозаическая легенда или стихотворная сатира, не говоря уже об архаической агиографии или подновленной проповеди, при всем своеобразии и богатстве их достижений не определяли в этой зоне Европы того наиболее общего для них явления, которое можно было бы назвать литературным лицом эпохи. Ведущие пути литературного процесса проходили здесь через литературный и фольклорный эпос.
Героический эпос нашел свое воплощение в патриотических поэмах на исторические и в особенности на национально-освободительные темы.
Вся культурная Европа продолжала восхищаться итальянскими «Неистовым Орландо» Л. Ариосто и особенно «Освобожденным Иерусалимом» Т. Тассо. Дань этому увлечению отдали также польские, хорватские, венгерские и другие поэты. Однако если в Италии вокруг обеих поэм кипела борьба разных мнений, сталкивались сторонники ренессансных традиций «божественного» Ариосто и новые приверженцы позднеренессансных и барочных вкусов Тассо, то в изучаемых нами литературах обе поэмы воспринимались как бы в некоем их идейно-эстетическом единстве. Обе поэмы одновременно переводятся польским поэтом П. Кохановским (1618). Его превосходный перевод «Освобожденного Иерусалима» становится в дальнейшем источником для украинского перевода поэмы. И. Гундулич начинает переводить творение Т. Тассо, а потом во многом следует ему в собственном творчестве. Эти литературные влияния приобретают, однако, качественно новые признаки.
В итальянской ренессансной или барочно-маньеристской эпике поэты обращались к глубокой старине (Ариосто — к эпохе Карла Великого, Тассо — к крестовым походам), мифологизируя и идеализируя ее как некую эпическую условность, которая служила им почвой для наиболее свободного выражения собственных умонастроений и чувств. Столкновение ренессансно-гуманистических традиций с требованиями Контрреформации находило, в частности, эпическое отображение в гиперболизированной героике рыцарской борьбы христиан с «сарацинами» за освобождение «гроба Господня».
По мере проникновения этих эпических традиций и новаций в изучаемые литературы они утрачивали свою сюжетную условность и освобождались от отвлеченности художественной проблематики. Проблема борьбы Запада и Востока под знаменами «креста» и «полумесяца» была здесь реальностью, а не уделом романтизированных припоминаний. Поэтам предстояло примерить эпические костюмы блистательных паладинов Средневековья или сказочных восточных царей, придворных дам или прекрасных волшебниц (Армида у Тассо) на своих отечественных героев и их противников, применить такие средства изобразительности к своим ближайшим предкам и современникам. При этом разочарованность в гуманистических идеалах должна была уступить место пафосу национально-освободительной борьбы.
В русле подобных эпических увлечений творит «польский Вергилий» С. Твардовский, поэмы которого получают характер эпических хроник («Владислав IV, король польский и шведский», 1649). Ближе к собственно литературной эпической традиции стоит поэма «Сигетское бедствие» (изд. 1651) западновенгерского аристократа-католика хорватского происхождения М. Зрини (Зринского), для которого военная борьба с турками была не только делом собственной жизни, но и родовым рыцарским преданием. Воспевая подвиг своего деда и его воинов, оборонявших от турецких войск пограничную крепость Сигет, поэт придал совершенно новое значение волновавшим его образам произведений Ариосто, Тассо и Марино.
Поиски таких искусственно созданных эпических ситуаций, как фантастическая осада Парижа вымышленным сарацинским королем Аграмантом, воссозданная Ариосто в «Неистовом Орландо» (вслед за поэмой «Влюбленный Орландо» Боярдо), оказались теперь совершенно излишними. Грандиозные батально-рыцарские картины «Освобожденного Иерусалима» должны были преобразоваться и наполниться таким содержанием, которое составляло еще живое наследие и злободневное достояние общества, лишь начинавшее обрастать эпической легендой. Всем известные герои «Сигетского бедствия» погибали как эпические витязи, одерживая моральную победу над врагами родины и веры. На почве такого синтеза актуальнейшей национально-исторической тематики с высокими традициями итальянской литературной культуры возникало героическое венгерское барокко. «Сигетская» тема стала популярной: брат поэта — П. Зрини (Зринский) перевел «Сигетское бедствие» на хорватский язык, появилось и «Взятие Сигета» П. Витезовича. Сам Зрини, правитель Хорватии, стал героем поэзии: его подвигам была посвящена поэма хорвата В. Менчетича «Труба словинская».
«Сигетскую» эпическую тему сменила более крупная по историческим масштабам «хотинская» тема. Литературный эпос отходил от древности и искал современных сюжетов, способных удовлетворить идеологические и эстетические требования национально-освободительных движений.
