Вместе с тем от статичной описательности военного профессионала его уберегает боевой патриотический пыл. Как в жизни Зрини неустанно пропагандировал антитурецкий союз магнатов, так и поэмой своей он страстно хотел возбудить мужество, поднять соотечественников на сильного, но презренного врага. Отсюда — драматически напряженный моральный пафос поэмы. Жизнь, считал поэт, должна быть служением великой цели; лишь тогда она имеет оправдание перед вечностью и может даже восторжествовать над ней. Великая цель для него и его героев — отстоять родину от иноземных поработителей. Единство помыслов защитников Сигета порождает такую беззаветную воинскую доблесть, что, хотя они все до единого погибают и крепость достается неприятелю, моральная победа, по существу, остается за ними. Огромное турецкое войско дезорганизовано и подавлено,
не имеет объединяющих его идеалов, а лишившись под конец и предводителя, окончательно разваливается.
Мотив «побежденных победителей» и «победивших побежденных», соединяемый с размышлениями о «вечности» и «бренности» жизни, не раз возникает в этой поэме и в творчестве Зрини вообще, придавая ему некую горестно окрашенную, но благородную философскую глубину. В «Сигетском бедствии» этими размышлениями как бы делится с читателями главный герой, скорбящий о гибели одного из сподвижников:
(Перевод Н. Чуковского)
Этот патетический мотив звучит и в лирике Зрини; например, в стихотворении «Время и слава» (1655):
(Перевод Н. Чуковского)
Кроме своей поэмы и блестящих патриотических памфлетов (например, «Целебное средство против турецкого дурмана», 1660), Зрини написал несколько военных сочинений — о новейшей организации войск, о качествах полководца. Зрини связывал свои надежды на отпор туркам с созданием национальной венгерской монархии. Этой идеей он руководствовался, когда писал «Рассуждения о жизни короля Матяша» (1656).
Литературную, политическую и военную деятельность Зрини прервала неожиданная смерть: во время охоты он был растерзан кабаном. Молва — быть может, и небезосновательно — приписала эту смерть руке наемного убийцы. Рассказывали, будто в венском императорском дворце на почетном месте красовался кинжал с надписью: «Сей кабан и убил Миклоша Зрини».
Кроме Зрини, в Венгрии середины XVII в. было еще немало поэтов (Листи, Беницкий, Кёсеги, Кохари и др.), которые, однако, не идут с ним в сравнение. Почти для всех них писание стихов было не творческой потребностью, а одним из непременных атрибутов светской культуры.
Среди этих поэтов, большей частью придворных, живших у разных вельмож, художественной самостоятельностью выделяется лишь Иштван Дёндеши (1629—1704). Он развивал преимущественно один жанр, им же созданный, — торжественное описание свадеб знатных особ. Таковы его стихотворения, посвященные женитьбе наместника Ференца Вешелени («Муранская Венера, беседующая с Марсом», 1663) и свадьбе эрдейского правителя Яноша Кеменя («Феникс, из пепла восставший»; ок. 1665—1670). Это поэтически усложненные, развернутые эпиталамы, в которых с пышно мифологическими аксессуарами эпоса изображаются сугубо частные, житейские события. Поэту удавались лирические описания. Утреннее пробуждение природы, прелесть женской красоты — все это передавалось им с живописной свежестью и наглядностью, которая напоминает то Гвидо Рени, то Рубенса. Стихи Дёндеши долго распространялись в списках и оказали влияние на такого замечательного лирика XVIII в., как Михай Витез Чоконаи.
