Власть зеркала оказывает воздействие прежде всего на женщину, подчиняет ее себе, ибо женщина создает себя под воздействием взгляда другого человека2, по крайней мере так было на определенном этапе культурного развития человечества. Цивилизация может предоставлять женщине другие средства самореализации, помимо тех, что заключены в спираль «красота — обольщение — любовь», но зеркало всегда остается «привилегированным» и в то же время чрезвычайно уязвимым местом обитания женственности; зеркало, словно беспощадный судья, ежедневно приговаривает женщину «производить учет» ее прелестей, и однажды она слышит новый приговор, в котором ей объявляют, что она уже не самая красивая на свете. Пожалуй, никто лучше Колетт не описал того состояния, в которое впадает женщина, когда находится перед лицом этого беспощадного свидетеля, показывающего ей уродство, безобразие ее обветшавшего тела, неспособного вызвать желание в другом человеке и в то же время неспособного отказаться от своих желаний; припомним, как старая сладострастница пытается найти в зеркале ту девушку-подростка, которой она была когда-то, но видит лишь некое призрачное видение: «Старая, задыхающаяся, дрожащая женщина повторила в зеркале ее движение, и Леа спросила себя, что у нее может быть общего с этой сумасшедшей старухой»3. Удовольствие, испытываемое при самолюбовании, превращается в полную противоположность, и в литературе можно найти множество описаний сцен мучительного прощания с собой перед зеркалом.
Отражение бросает вызов «оригиналу», и «оригинал» может ответить на вызов, причем ответы могут быть разные: от зеркала можно бежать, его можно закрыть, занавесить покрывалом, наконец, его можно разбить. Можно также уподобиться малому ребенку, прилипнуть к зеркалу, т. е. прижаться к нему и показывать самому себе язык, таращить и выкатывать глаза, делать нос, кривляться и корчить рожи, пытаясь таким образом при помощи гримас заклясть двойника, скрывающегося по другую сторону зеркала, а затем принудить его заключить с человеком сделку. Сартр рассказывает, как он в далеком детстве, когда его впервые очень сильно унизили и обидели, бросился к зеркалу и принялся гримасничать: «От мучительных, причинявших острую боль приступов стыда я защищался своеобразным способом, создавая состояние некой заторможенности путем сокращения некоторых мускулов. Зеркало оказывало мне в том большую помощь, ибо я возложил на него обязанность сообщать мне о том, что я — чудовище… Я же путем искажения черт и сморщивания некоторых частей добивался полного искажения всего лица, я уродовал себя так, словно меня опрыскали купоросом, и все для того, чтобы стереть с лица следы прежних улыбок»4. Гримаса приносит человеку облегчение анаморфоза, но облегчение лишь временное; зеркало не сообщает ни о чем, кроме как о странности и чужеродности обыкновенного, обыденного или об обыкновенности странного и чужеродного. «От зеркала я узнал лишь то, что и так уже знал давным-давно, а именно, что я был ужасно, чудовищно естествен».
В современном мире, наводненном зеркалами до предела, что может сообщить изображение, встроенное в этот мир силой привычки, изображение, «износившееся» от того, что по нему скользит столько взглядов? Человек более не может избежать взглядов множества глаз, следящих за ним; ежеминутно человеку предлагают представить на обозрение его характеристики и свидетельства, удостоверяющие его способность к жизни в обществе, над ним постоянно осуществляется контроль, не только контроль за внешним видом, но и за чувствами и желаниями, и при таком контроле подвергается проверке соответствие человека навязанному извне «товарному знаку» или «сертификату качества», таким, как «молодость» (или «моложавость»), «здоровье» или «материальное благополучие»… Индивидуум превращается в изображение, в образ, он затравлен, потому что взгляды других преследуют его всегда и повсюду, вплоть до самых интимных моментов его жизни, он затравлен до такой степени, что Милан Кундера «изобретает» новую всемогущую и всеобъемлющую науку, «имагологию», или «имеджеологию»5, со множеством ответвлений и направлений, науку, подчиняющуюся все более и более строгим законам.
Затрата избыточной психической энергии при контакте с зеркальным изображением неразрывно связана с обесценением, недооценкой субъекта, с возникновением у него чувства ущемленности, а также связана и с постоянно повторяющимся и звучащим все настоятельнее требованием сходства и тождества.
