Первую полковую пушку уже удалось переправить на тот берег, дела шли на поправку, и настроение у комдива соответственно поднялось. Боец, сидевший на корточках при входе в землянку, перечитывал письмо. Выяснилось, что письмо от невесты; комдив подшучивал, неназойливо расспрашивал бойца о его мирном житье-бытье. Но настроение комдива сразу испортилось, когда он ненароком узнал, что бойцы сидят без хлеба, их кормили только холодной картошкой.
Михаил Васильевич Бронников давно служит и дружит с Белобородовым. Так вот, Бронников не помнит случая, чтобы комдив потерял самообладание даже в самые критические минуты. Но когда комдив узнавал о нерасторопности или трусости кого-то, кто оставил бойцов без хлеба, он был вне себя.
— Ненавижу… — Белобородов даже побледнел от негодования. — Герои воюют натощак. А кто-то дрыхнет или прячется. Смотреть ни на кого не хочу и слушать ничего не буду!
Комдив вышел из землянки, расстроенный сверх меры, не дослушав объяснений прибежавшего туда батальонного штабиста. Кто-то в дивизии оказался недостойным звания гвардейца, а Белобородов — слишком горячий патриот своей дивизии, чтобы он мог с этим примириться.
Позже, когда комдив стоял на берегу Истры, к нему подошел кто-то из штаба полка и доложил, что хлеб в батальон доставлен. А кроме того, прибыли старшины, повара и притащили термосы, бидоны. В термосах — щи с мясом, в одном бидоне — сладкий чай, а в другом — продукт номер шестьдесят один (в переводе с интендантского языка на русский этот продукт именуется водкой).
Пушки, переправленные на западный берег, помогли там Романову закрепиться. Саперы старшего лейтенанта Трушникова воспользовались тем, что напор воды ослабел. Они пустили в дело переправу, и теперь на подмогу батальону Романова и бойцам Докучаева, которые перешли Истру левее, торопились новые роты.
Вскоре на западный берег перебрались и комдив, и комиссар Бронников, и группа артиллерийских офицеров во главе с Погореловым и Осипычевым. На радостях Белобородов называл сапера Трушникова не иначе, как Толей.
Комдив наблюдал за переправой, стоя у подножия заснеженного кургана, близ монастыря.
Начальник дивизионной разведки Тычинин вручил комдиву захваченный его разведчиками и уже переведенный приказ командира дивизии СС «Рейх» Биттриха от 2 декабря. Фашистский генерал исчислил в часах и минутах темп немецкого наступления на Москву. Но Белобородов вместе со своими дальневосточниками властно перечеркнул все это аккуратное расписание.
Комдив подбадривал тех, кто принял ледяную ванну, и старшины выдавали всем невольным «моржам» двойную, «наркомовскую» норму водки. По приказу Белобородова купальщики наматывали сухие портянки, сушили валенки, наскоро обсыхали у догорающих домов, которые напоследок играли роль костров: в такой мороз надобно согреться изнутри и снаружи. Роль костра играл и немецкий танк.
Ну а кроме «моржей», которым комдив приказал греться-сушиться, все остальные торопились на запад, подгоняемые свежим ветром наступления. И только мне предстоял путь назад, в штаб армии. Там помогли связаться по телефону с Москвой, и мне выпала обязанность первому сообщить в печати о судьбе Истры и Нового Иерусалима…
За мою довольно долгую жизнь в литературе мне привалило большое счастье написать несколько стихотворений, которые были переложены на музыку и стали всенародными песнями, потеряв имя автора. К числу таких песен относятся «Чапаевская», «Конармейская», «То не тучи, грозовые облака», «Рано-раненько», «Сирень цветет», «Песня смелых», «Бьется в тесной печурке огонь…» и некоторые другие.
Все эти песни — и те, что были написаны до войны, и те, что родились в дни Великой Отечественной войны, — были адресованы сердцу человека, отстаивавшего или отстаивающего честь и независимость своей социалистической Родины с оружием в руках.
Как создавались эти песни? Каждая по-своему. Но есть у них нечто общее — были они написаны как стихи для чтения, а потом, переложенные на музыку, стали песнями.
Расскажу историю песни, которая родилась в конце ноября 1941 года после одного очень трудного для меня фронтового дня под Истрой. Эта песня «Бьется в тесной печурке огонь…». Если я не ошибаюсь, она была первой лирической песней, рожденной из пламени Великой Отечественной войны, принятой и сердцем солдата, и сердцем тех, кто его ждал с войны.
