— Так. Второй батальон выходит лесом на Волоколамское шоссе и седлает его, не допуская отхода противника. Пункт выхода 800 метров восточнее Трухоловки. И, как выйдешь, Копцов, сразу связывайся с мотобатальоном, а то, сохрани бог, перестреляете друг друга. Третий батальон — резерв. На марше следовать таким порядком: разведвзвод, первый батальон, штаб полка, второй батальон, третий батальон. Все. Выступать через десять минут. Управитесь?
Не отвечая на вопрос, Романов спрашивает:
— Разрешите идти?
— Идите. Только смотри, Романов, осторожнее с минными полями…
Романов выходит первый, за ним другие.
В обжигательной печи, откуда уходит штаб, идут быстрые сборы. Тушат огонь в железной бочке и выкатывают ее наружу, завязывают вещевые мешки, открепляют провода от полевого телефона. Величкин дописывает приказ и подает на подпись Суханову и Кондратенко. Суханов складывает и прячет карту. Все выходят. Гасится одна лампа, другая, наконец погашена последняя — в печи темно: штаба здесь уже нет.
По заметенной дороге, увязая в снегу, отворачивая лица от ветра, идем вдоль длинного заводского здания к шоссе.
Батальон Романова уже на месте; бойцы стоят «вольно», некоторые присели на корточки; разговоров не слышно. Из поселка, чернеющего невдалеке, появляется темная колонна и направляется сюда — это подтягиваются другие батальоны.
На правом фланге стоят разведчики. Их белые капюшоны, белые рубахи и штаны кажутся чуть синеватыми в призрачном свете снежной ночи; безмолвные, едва различимые, они похожи на взвод привидений. Здесь их осталось немного. Часть — те, что днем ходили с Родионовым, уже отправились вперед: всю дорогу они в качестве головного дозора и разведки будут идти на два-три километра впереди полка. Другие пойдут на некотором расстоянии по обеим сторонам и сзади, охраняя полк в походе. Эти группы уже где-то стоят по местам, не видимые среди снежной ночи.
Суханов и Кондратенко идут в голову колонны.
Здесь Родионов и его помощник, молодой, легкий на ногу нанаец Бельды.
— Ну как, Родионыч? — неопределенно спрашивает Суханов.
— Все в порядке…
Вздохнув, Суханов произносит как-то по-домашнему, совсем не начальническим тоном:
— Ну, пошли…
Тотчас раздается тихая команда:
— Смирно! За направляющим шагом марш!
И полк двинулся.
Кондратенко и Суханов пропускают мимо себя батальоны. Проходят разведчики, потом темные ряды бойцов в шинелях, над ними колышутся штыки; проезжает пушка, выкрашенная в белое; невдалеке промелькнула быстрая фигура в телогрейке, туго подпоясанной ремнем, — это Романов, он и в поход не надел шинели. За батальоном следует обоз: 10–12 груженых подвод, видны ящики с патронами и минами, угадываются вьюки с минометами; все это скоро будет взято на плечи; рядом с какой-то подводой идет санитарка-дружинница; на двуколке двигается кухня.
В колонне заметен просвет, затем, держа интервал, идет штаб. Впереди ряды всадников — это конная разведка. За ними с портфелем идет Величкин, дальше работники штаба, выстроенные, как и все, по четыре.
Потом опять батальоны, колонну замыкает машина, на которой смонтировано радио.
Пропустив полк, Суханов и Кондратенко нагоняют штаб, занимают места во главе и идут со всеми, почти не разговаривая.
Через четверть часа сворачиваем с шоссе на проселок.
По- прежнему несется снег, подхлестываемый ветром, заметающий тропки и дороги, но шагать нетрудно: идущий впереди батальон плотно примял снеговой покров.
Достаю компас; сейчас мы идем почти точно на север, удаляясь в сторону от немецкого узла сопротивления в Снигирях. Там продолжается бой: грохочет артиллерия, мелькают слабые вспышки орудийного огня, замутненные снеговой завесой; глухо и часто ударяют минометы; но пулеметная и ружейная стрельба не интенсивна.
Шагаем и шагаем. Когда идешь в рядах, кажется, что поток поддерживает и несет тебя. На марше каждый о чем-то думает, но мысли словно текут сами, и потом трудно вспомнить, о чем думалось.
И лишь время от времени, разглядывая на циферблате расстояние, пройденное минутной стрелкой, отмечаешь: позади километр, позади два, три с половиной… Вот и стрельба доносится глуше, вот и не видно белых зарниц, лишь самые резкие смутно доходят до нас.
Входим в деревню. Это Селиваниха, которая в один день — в последний день немецкого наступления на Москву — несколько раз переходила из рук в руки и осталась за нами. Остановка.
Деревня мертва. Меж пожарищ, занесенных снегом, но угадываемых по одиноким, торчащим в небо печным трубам, стоят несгоревшие дома. Их немало, но нигде нет жилья. На месте окон везде чернеет пустота, в каждом доме на крышах и в стенах проломы с неровными, рваными краями — это прямые попадания артиллерии.
И деревья около домов убиты. Некоторые надломлены, свалены, расщеплены, иные стоят, но и у тех и у других отсечены ветки, словно содранные и унесенные бешеным вихрем.
