Следующие десять дней экипаж спал по три часа. Они грузились, рассчитывали и пересчитывали вес и составляли график полета. Первые двенадцать часов рулил Волчак, Дубаков был шесть часов за штурмана, Чернышеву приказано было спать; после этого Чернышев брал штурманские обязанности, Волчак спал, а Дубаков рулил. Они стартовали благополучно, час в час, не допустив на аэродром ни одного журналиста: еще один широко анонсированный полет, который вдруг да закончится ничем, — это уж было непростительно. Первые сутки полета прошли штатно, однако в густой облачности на трехкилометровой высоте самолет капитально обледенел и его стало противно трясти. В первый раз им удалось рвануть к солнцу, но скоро на пути оказалась новая облачность, обходить которую уже не хватало горючего. Волчак потребовал уходить выше, и еще шесть часов они шли на четырех тысячах: трогать кислород Волчак запретил, поскольку под конец, вероятно, предстояло идти к Хабаровску на шести, и тут без кислорода было уже никак. Все эти двое суток они не ели, довольствуясь водой и чаем, и над Охотским морем начались у них галлюцинации: какие-то высоченные черные скалы, разрывавшие тучу, острые хребты, которых тут не было и быть не могло... Самое хреновое началось на последних двух часах, когда закончился световой день и пошла буря: снижаться было нельзя — и так едва не чиркали по воде, — а уходить наверх не решались, потому что немедленно начиналось обледенение. Так они на пятьдесят шестом часу полета прыгали с двухсот на сто, теряли ориентиры, не слышали ни одного маяка и не могли поймать Николаевск. Эта болтанка всех измучила, но конца ей не предвиделось. Чернышев растерял все свое хваленое хладнокровие и матерился сквозь зубы, Волчак вцепился в штурвал и то уходил на высоту, где начинало люто трясти, то снижался чуть не до двадцати метров над пестрым пенным морем. Вдруг Дубаков поймал по рации приказ Орджоникидзе: «Прекратить полет! Сесть где возможно. Орджоникидзе. Прекратить полет. Где возможно» — и так без конца. Но деваться им было некуда, никто не предупреждал, что циклон окажется так долог и силен. Неожиданно Волчак понял, что они ушли севернее, что профессор Чернышев — он действительно был профессором академии Жуковского, начальником штурманской кафедры — непостижимым образом сбился с пятьдесят третьей параллели, и теперь им крышка, равно как и всему сталинскому маршруту. Мелькнул под ними скалистый клок суши, на который не смог бы приземлиться даже он, Волчак. Дубаков отчаянно пытался связаться с Николаевском и ничего не мог сделать. Волчак пожалел, что не умеет молиться, и среди всей этой туманной пестряди на него навалилась такая железная тоска, какой он сроду не испытывал в воздухе. Горючего оставалось хорошо если на час.
Когда же машина остановилась и наступила внезапная тишина, они некоторое время еще не верили, что живы. Через пять минут молчания открыли люки и вывалились на берег. Остров, который им предстал, в принципе был непригоден для посадки и тем более для обратного старта. На нем буквально не было ровного места. Самолет пропахал дорогу по береговой гальке и ткнулся в дикое нагромождение бурых камней. Орали чайки. Было восемь часов вечера по местному времени. Это был край земли, конец света, здесь никто их не ждал, и непонятно было, живет ли тут ктото еще, кроме чаек. Чайки точно были им не рады.
Волчак помог Дубакову развернуть наземную радиостанцию и приказал радировать: «Экипаж АНТ-25 благополучно приземлился близ Николаевска. Все нормально, пострадавших нет».
Они не успели закончить первую передачу, как в берег ткнулся катер с темными фигурами. Волчак побежал к ним и вскоре вернулся под конвоем. Это были дальневосточные пограничники, к которым сразу после приземления непонятного самолета поплыли за помощью нивхи, населявшие остров. Они не очень хорошо говорили по-русски, но уже знали, что появления японских шпионов надо ожидать со дня на день.
