— Что же вы, черти! — говорил им Волчак, сидя в неприветливом, но очень чистом доме местной старухи по имени Фетинья. Недоразумение отчасти выяснилось, предъявлены были документы с обеих сторон, но недоверие сохранялось, потому что мало ли какие документы кто нарисует. Экипаж выставил на стол бутылку коньяка, которую умудрился дать им с собой щелковский доктор Ляхов.
— У нас служба, — лаконично отвечал начальник заставы Буркин.
— А у нас что? — спрашивал Волчак. — Мы тебе кто?
— Кто вас знает, — буркал Буркин.
— Мы сталинский маршрут, сталинские соколы! — уверял Чернышев.
— На вас не написано.
— Будет написано! — загудел Волчак. — Вот краску завтра привезешь — лично привезешь! — и напишем.
— Это мы будем решать, чего вы напишете, — сказал Буркин. — Я по начальству доложил, пускай они решают.
— Слушай! — гудел Волчак. — Чего ты такой недоверчивый? Что ты прямо как несоветский? Ты Волчака не знаешь?
— Кого мне положено знать, того знаю, — уклонился от прямого ответа начальник заставы. — На тебя мне ориентировку не присылали.
— А ты только тех знаешь, на кого ориентировка?
— Почему, — ответил Буркин, нехорошо усмехнувшись. — Сталина знаю, маму знаю, папу знаю. Тебя среди них не числится.
— Слушай, пограничник, — решил всерьез поддеть его Волчак. — Ты газеты читаешь?
— Нам положено, — отрубил пограничник.
— Героев знаешь? Я героический летчик Волчак, тебе мало про меня в газетах писали? Конструктор Антонов в «Правде» писал, что я думающий летчик, лучший друг изобретателя. Я самые новейшие разработки облетываю, перечислять, извини, не имею права, но можешь мне поверить. Ты мою личность видел?
— Я разные личности видел, — кивнул Буркин. — А потом они знаешь кто оказались? Ты сам-то читаешь? Вот.
И на это Волчаку нечего было возразить, потому что с тридцать пятого года многие личности оказались совсем не теми, и была серьезная вероятность, что этот процесс срывания масок далеко не кончился.
— У нас тут было, — развивал успех Буркин, — что отличники, вообще не подкопаешься, к японцам бежали. Сейчас момент ты знаешь какой? Враждебное окружение, слыхал?
Волчак не был готов к тому, что ему, герою, который вот так же сидел со Сталиным, будут на местах, на каком-то глухом острове, среди циклона рассказывать про враждебное окружение. Пока они там сидят на своих вершинах, вот, значит, что делается в глубинах. И самое обидное, Волчак заметил, что старой женщине Фетинье — он и на родной Волге не слыхал таких имен — пограничник Буркин был ближе, понятнее, а на Волчака и его экипаж она смотрела без особенной приветливости. Они были чужие, а с Буркиным ей было еще жить и жить. И в случае какой нужды она в лодке плавала к Буркину, а не к Сталину в Кремль.
— Вот это, — сказал Волчак, отчаявшись Буркина растопить и надеясь потрясти, — профессор академии Жуковского товарищ Чернышев, воевал, между прочим, у Чапаева. А это товарищ Дубаков, член экипажа Гриневицкого.
— Чапаева вашего еще тоже надо поскрести, — сказал Буркин без особой доброжелательности. — Пропал без вести при обстоятельствах... Еще надо уточнить обстоятельства. В картине мы видим вольную фантазию, доказательств не представлено.
— Всех тебе надо поскрести! — воскликнул Волчак и решил Буркину больше не наливать — не то что опасался нового пароксизма подозрительности, но ему вдруг жалко стало коньяка. — И Гриневицкого поскрести?
— И Гриневицкого, — сумрачно кивнул Буркин. — Сказал полетит, не полетел. Почему? Я японского шпиона брал, — добавил он без всякой связи.
— И чего?
— И взял.
С этим человеком бессмысленно было спорить.
— Ну вот я, — сказал Волчак и ткнул себя пальцем в грудь. — Я зачем сюда прилетел? Про что тут у тебя шпионить?
— Этого я знать не могу, — обиделся Буркин. — Это не моя забота знать. Моя забота тебя выловить, потому что территория режимная, объект специальный. Граница. Может, ты в Японию собрался бежать, а может, встречаешь тут своего брата диверсанта, засланного к нам. Ты сам подозрительный, и люди с тобой подозрительные. Ты был вооруженный, я тебя разоружил. Я передам тебя по инстанции, тогда буду смотреть, кто ты есть.
