Даже с первого взгляда было видно, что истребитель был страшно избит. Повреждения бросались в глаза в любом месте, куда ни бросишь взгляд. За правым крылом на тросе трепыхался оторванная часть фюзеляжа.
Было видно, что пилот с трудом удерживает машину в повиновении. Вот она чуть не сорвалась в штопор со ста метров, но летчик удержал ее.
– Черт, у него одно шасси до конца не вышло, – вскрикнул один из прилетевших командиров в звании майора авиации.
– Уже поздно, он садиться, – простонал другой.
Вот одно колесо коснулось полосы и самолет покатился в сторону леса, у которого стояли люди. Скорость упала и ЛаГГ накренился в сторону не до конца открывшегося шасси, и чиркнув крылом по земле, подняв тучу пыли закрутился вокруг своей оси. Мотор почему‑то продолжал работать на больших оборотах.
Бежавшие отовсюду люди остановились, добраться до пилота не было возможности, слишком быстро крутился самолет. Но вот крыло подломилось, и винт зачиркав по земле погнул лопасти и замер.
– Быстро‑быстро достаем его, – крикнул Запашный.
Все кто окружил замерший самолет, увидели разбитый фонарь в брызгах крови, и безвольно поникшую голову пилота.
Никто не обратил в это время на подъехавшую к ним старенькую полуторку, на которой обычно ездил особист полка Никитина.
Несколькими ударами, сорвали с места заклинивший фонарь, собравшиеся летчики и техники стали осторожно доставать лейтенанта Суворова из забрызганной кровью кабины.
Когда его положили на расстеленный брезент, который использовали вместо носилок, он внезапно застонал и открыл глаза.
Боль в ногах и спине вывела меня из бессознательного состояния. Открыв глаза, я невольно заморгал, одновременно застонав, надомной склонилась заплаканная Марина, что‑то делая ножницами.
«– Одежду срезает!» – подумал я. Сознание было на самом краешке, вот‑вот и оно снова упадет в пучину бессознательности, но прежде чем вырубиться, я обвел глазами вокруг, осматриваясь. Было несколько командиров в парадной форме, которых я не опознал, остальные были своими, как я вдруг увидел Никифорова, а рядом с ним… себя? Это было последней каплей, и я снова вырубился.
Конец первой книги
Владимир Поселягин Я ‑ истребитель. Я – истребляю
Владимир ПоселягинЯ – истребитель. Я – истребляю
В мирное время, эта самая обычная московская районная больница, была довольно тихим местом, но с начавшейся войной, больных мирного времени с насморком и кашлем в ее стенах теперь встретить было трудно. Во всех палатах находились раненные бойцы и командиры Красной Армии, которая не жалея себя, сдерживала черные орды немецко‑фашистских войск. Так что никого не удивило что в первых числах сентября, у входа появилось трое командиров, которые накинув на плечи белые халаты, спокойно шагали в кабинет главного врача.
– Ожил ваш парень. Ожил. В себя еще не пришел, но глаза открывал, а это хороший знак. Очнется не сегодня завтра, поверьте моему опыту, – немедленно ответила главврач, как только один из командиров в форме капитана ВВС открыл дверь ее кабинета. Похоже было, что она по виду вошедших определяла к кому они приходили.
Анна Семенович, в белоснежном больничном коротеньком халатике с большим декольте, склонилась надомною, и произнесла грудным голосом:
– Еще нектара?
– Да!!! – ответил я, давясь слюной не сводя взгляда с этих двух великолепных полушария.
Еще больше изогнувшись, отчего я испытал естественное неудобство в определенной части тела, Анна поднесла к моим губам стакан с молоком.
Сделав несколько судорожных глотков, отчего по подбородку потекла белая жидкость, а кто в присутствии такой женщины сможет пить спокойно?
– Сейчас вытру, – тихим сексуальным голом сказала Семенович и расстегнула верхнюю пуговицу халата, как что‑то дернуло меня, и я очнулся…
А очнулся я от давления на мочевой пузырь.
«Ну вот так всегда!!! На самом интересном месте!!!» – была моя первая мысль в сознании.
Открыв глаза, я посмотрел на белый потолок с пересекающей его трещиной. Судя по всему, я находился в больничной палате. Открыв рот чтобы крикнуть санитарку, или еще кого‑нибудь кто носит утки, вдруг понял что это уже не требовалось, что‑то горячее потекло по ногам, и подо мной замокрело.
«Зашибись я проснулся!» – только и подумал я.
«Похоже слишком много молока выпил. А ведь знал, не верь красивым девушкам. Запоят!».
Вместо звука голоса, мое горло вдруг выдало какое‑то блеклое карканье.
Прокашлявшись, я довольно внятно сказал:
– Иесть тут хто‑нибудь? – однако меня продолжала окружать тишина.
