– Это не важно. Я ничего не хочу.
Отцу неловко, даже больше, чем ей. Его смущает их застарелое взаимное молчание. Ни бурная дискуссия, ни глубокий кризис ни разу не нарушили этот долгий мертвый сезон. В последнем разговоре Елена была жестока с отцом; холодное прощание и затем пустота расстояния, редкие весточки. Равнодушие. Она поселилась в Пуэнте-Майорга, чтобы никогда не возвращаться домой, а он продолжал корпеть над своими книгами и записями, старый профессор без учеников: жалкие частные уроки, переводы греческих и римских классиков, никому не известных, не нужных и не публикуемых.
Ты должен был бороться, сказала она, когда в последний раз стояла на пороге перед тем, как уйти. Или хотя бы остаться и бросить вызов судьбе, как это сделали другие. Ты должен был сражаться и умереть, вместо того чтобы три года укрываться на Гибралтаре и вернуться, поджав хвост, благоговея перед теми, кто даровал тебе жизнь и свободу среди кладбищ, где упокоились те, кто лучше тебя. Тебя приговорили к жалкому, бесцветному существованию. Все это она сказала отцу в последний день перед уходом. Когда я была ребенком, ты, отец, занимался со мной и одновременно из-за моего плеча выправлял перевод второго тома «Энеиды». Долой родственные связи, долой оружие, долой богов. У последнего края единственное спасение побежденных – не думать о спасении.
Отец стоит и смотрит на нее в нерешительности. Елена знает: он все помнит не хуже нее. Каждый жест и каждое слово. Бывает, долгое молчание лишь укрепляет память.
– Садись, прошу тебя.
Они садятся друг напротив друга. Он очень постарел, замечает она. Совсем дряхлый и неухоженный. Вельветовые брюки, тапочки, старая фланелевая рубашка только усугубляют это впечатление. На щеках, не бритых уже, наверное, пару дней, виднеется седая щетина. Мне хотелось бы почувствовать сострадание, думает она.
– Как ты живешь, дочка?
Дочка. Слово озадачивает ее. Он никогда раньше так ее не называл. Всегда только Елена, Еленита. А сейчас уже не решается. Слово «дочка» он хранил для незнакомки.
– У меня все хорошо. В книжном магазине дела идут.
– Я рад.
– Спасибо.
Он разглядывает ее внимательно, но все еще удивленно.
– Это странно.
– Что тебе кажется странным?
– Что ты здесь. И хочешь меня видеть.
– Почему это странно?
– Даже не знаю. Когда мы виделись последний раз… То есть когда ты ушла, я хотел сказать.
– Ты думал, я никогда больше не приду?
– Да, пожалуй.
– Я и сама так думала.
На книжном стеллаже стоят две фотографии в рамках. На одной мать Елены держит ее на руках; улыбка у матери грустная, как предчувствие. На другой – Елена в день своей свадьбы: в атласном белом платье, под руку со статным офицером торгового флота. Такая же фотография есть у нее дома в Пуэнте-Майорга.
Отец перехватывает ее взгляд.
– Это был хороший человек, – замечает он. – И мне нравился. Жаль, что так вышло. Ты и сама знаешь.
Она слушает, поджав губы. Отец упирает руки в колени и слегка подается вперед, пытаясь найти слова, которые заполнят молчание.
– Ты все так же одна?
– Да.
На его лице появляется подобие улыбки, но быстро исчезает.
– Не пойму. Ты еще молода. В твоем возрасте ты бы должна…
Ее взгляд заставляет его умолкнуть.
– У тебя все в порядке? – спрашивает она в свою очередь.
– Деньги, которые ты мне высылаешь, очень помогают. Частные уроки и переиздания старых переводов не так уж часты, но что-то все-таки бывает… В «Аустрале» переиздали мой «Анабасис».
– Я знаю. Он есть у меня в магазине.
– Сколько-нибудь мне заплатят, я думаю. Я подал заявление.
И снова долгое, неловкое молчание.
– Над чем работаешь сейчас? – спрашивает Елена.
– Антология древнегреческой лирики. Отдельные фрагменты, среди них редкие.
– Может, опубликуют.
– Как знать… Так ты по-прежнему одна, – повторяет он. – Или нет?..
Елена встает, и отец поднимается вслед за ней.
– У меня дела. Я только на минуту – повидать тебя.
– Для чего ты приезжала?
Она подходит к стеллажам и смотрит на полки с книгами. На одной стоят все вместе старые учебники ее студенческой поры: греческая грамматика, антология древнеримской литературы. Медленно протянув руку, не без колебаний, готовая в любой момент изменить свое намерение и еще не успев его осмыслить, она берет свою «Одиссею» с пометками карандашом и вспоминает, листая страницы. Гекзаметры хранят помеченные ее рукой цезуры и диерезы[34].
– Я кое-что собираюсь сделать, – говорит она. – Вернее, должна сделать.
– Я могу тебе чем-то помочь?
– Отчасти ты уже помог. Ты научил меня любить героев.
Она возвращает книгу на место и смотрит прямо в глаза озадаченному отцу.
– Если бы не ты, я бы, наверное, никогда их так не зауважала, – добавляет она.
– Вряд ли я…
– О-о, это так и есть. Может, ты и сам одно время им был, пока в нашей Трое не начался пожар. Ты нашептывал мне греческие и латинские склонения, одновременно пытаясь расшифровать Гомера и Вергилия: «Поведай, о муза, о муже достоинств бессчетных, что странствует долгое время…»
