Я устроился на террасе. И заказал пасту с клубникой. Долгое время я считал, что это уникальное авторское блюдо моего друга Франческо, шеф-повара таверны в Бадзано, в окрестностях Болоньи.
Снова завибрировал телефон: это опять звонила Амандина. На сей раз я ответил.
– Гаспар!
Я вытянул руку с телефоном, держа его подальше от уха.
– Ну что? Я обедаю.
– Что с тобой? У тебя странный голос.
– Я ем пасту с клубникой. Ничего ужасного не случилось.
Треща как пулемет, она принялась дотошно расспрашивать меня обо всем подряд. Мои максимально короткие ответы, похоже, не очень ее интересовали.
– А у меня для тебя куча новостей, и все хорошие, – сообщила она.
– Да?
– В особенности две. Рассказать?
– Говори.
– Девушка с биеннале в Торонто – ты ее помнишь?
– Хммм… нет.
– Наверняка помнишь. Я познакомила вас перед самым вернисажем. Мы были в холле у входа.
– Не исключено…
– Короче, ее очаровали твои работы. Она хочет организовать что-нибудь интересное в следующем сезоне.
– Это хорошо.
– Еще бы! Я так за тебя рада!
Я подцепил вилкой горку пасты и отправил в рот.
– Ты здесь?
– Уммм.
– Другая новость связана с Милле, той самой. Ее помощница только что мне звонила. Она договорилась с
– Уммм.
– Это же здорово, разве нет?
– Ну да, здорово.
– Не говоря уж обо всем остальном. Скоро появятся статьи в самых разных местах. И еще сегодня утром из министерства пришло сообщение. Они в восторге. Это успех. Настоящий успех.
– Да, но министр ведь приходил открыть новый зал. Просто перерезать ленточку, и все. Он туда не ради меня явился, ты же знаешь.
– Но он там был, а это главное. Он видел твои работы. Я заметила: он не остался равнодушным.
– Угу.
Амандина еще немножко поговорила, жонглируя информацией, именами влиятельных людей, соображениями о неотложных делах. Я уже ее не слушал. Поблизости от моего столика проплыли две элегантные синьоры на высоких каблуках, смеясь в унисон, и следующие несколько секунд я посвятил им. В воздухе порхали ароматы их духов.
Наконец в динамике телефона установилась тишина.
– И еще, – немного помолчав, вновь заговорила Амандина совершенно другим тоном. – Та ночь, Гаспар… Я хочу сказать, ночь, которую мы провели с тобой…
– Там вроде были не только мы с тобой, – отозвался я.
– Ну, в общем, ты меня понял. Той ночью было хорошо, да?
– Мы все тогда были немного уставшими, тебе не кажется?
– Но все равно ведь было хорошо. Да, Гаспар?
– Да, не беспокойся. Как там Соня?
– Я ее с тех пор не видела. Но с ней наверняка все в порядке.
Наступила долгая пауза.
– Что будешь делать сегодня днем? – спросила она.
Она ничего не знала о шахматах. Думала, что я поехал в Рим, чтобы развеяться и отвлечься от забот. И начать работу над лекцией о Генри Даргере.
– Пока не знаю. Немного прогуляюсь.
– Не забывай о работе. О своей лекции.
– Да, начну ее обдумывать.
– Ладно. Тогда целую?
– Да, – сказал я. – Разумеется.
– Пока, Гаспар.
И она отключилась.
Виа деи Филиппини, виа дель Говерно Веккио, виа ди Парионе, виа ди Тор Миллина.
Пьяцца Навона.
Весь ее длинный прямоугольник был залит солнцем. По ней лениво бродили туристы, то и дело останавливаясь и задирая голову. Откуда бы они ни появлялись, ноги сами собой несли их к монументальному фонтану в центре площади. Я обвел взглядом барочные статуи, поддерживающие испещренный иероглифами обелиск. На самой верхушке птица, скорее всего голубка, держала ветку в клюве.
Я проторил себе дорогу к фонтану, погрузил руки в воду и ополоснул лоб. Потом вышел на открытый простор и уселся прямо на землю сбоку от Музея гладиаторов.
Звонок Амандины вызвал у меня в голове яркие и четкие картинки последних событий. Я злился на нее за это. Разум утратил прежнюю легкость, и я вышел из ресторана на пьяцца Чезарини с намерением немного погулять, прежде чем возвращаться на Кампо-деи-Фьори, к моей шахматной доске на террасе “Вирджилио”.
Могли ли мы с Дорс представить себе такое?
Дорс, дорогая Соланж. Моя консьержка. Про себя я по-прежнему называю ее Дорс. Бывшая шлюха, которая не брезговала время от времени вспоминать прежнее ремесло. Мы с ней отлично ладили. Именно она устроила так, чтобы я мог пользоваться свободным помещением – никем не занятым подвалом – и лепить там своих человечков. Было это лет двенадцать назад. Когда я работал, она навещала меня, чаще всего утром, не рано, после того как доставляли почту. С тех пор как я сообщил ей, что имя Соланж вызывает у меня ассоциации со светом и солнцем, она заходила в мою мастерскую, вся сияя, с ослепительной улыбкой, порой даже слишком широкой.
Мои человечки очень ей нравились. Она любила подолгу их рассматривать, наклонившись к ним, и шумно вздыхала, а временами как будто постанывала. Она повторяла, что людям стоило бы это увидеть. Что нужно найти способ им это показать. Я без передышки мастерил человечков, они все накапливались, а я мечтал только о том, как создам собственное королевство. Оно мне нравилось. Людям нечего было в нем делать.
