«О, я несчастный, что вы хотите со мной делать, почему вы так мучаете меня и требуете у меня столько денег? Ах, черт возьми! Подождите еще хоть месяц, я уж постараюсь заплатить вам, а вы не хотите подождать немного! Проклятая нищета! Вы злодей — так вы меня заставляете страдать. Ведь я все-таки брат ваш. О! Проклятье! Не мучайте меня больше — я продам рубашку, куртку, штаны, плуг и все свое сено. Заплачу вам все до-последней копейки, только не заставляйте меня продавать мое вино!»[310].
Тот же протест звучит в народных мистериях, не датируемых, но, по всей вероятности, относящихся к XV в.
В мистерии о святом Ипполите мы встречаем опять разговор двух крестьян-половников Ранделло и Фрулла, отдаленно напоминающих героев Сермини. Крестьяне, как и у Сермини, говорят о том, что их больше всего интересует и тревожит, о своих взаимоотношениях с землевладельцем. (Диалог этот написан на местном крестьянском диалекте и нелегко поддается переводу.) Крестьяне жалуются на свою жизнь. «Впрочем, — говорит Фрулла, — хозяин заплатит мне». — «Как это?», — спрашивает Ранделло. «Я украду у него при сборе урожая все, что смогу». — «Ну, это я тоже делаю, — замечает Ранделло, — правда, хозяин может когда-нибудь поймать меня на этом, хотя я убежден в том, что беру только мое: ведь мы весь год трудимся, а они сидят в холодке и развлекаются. Почему им следует отдавать половину урожая, если вся работа падает на нас?». — «Ранделло, ты на этот раз ничего не понимаешь — разве земли и поля не принадлежат целиком ему?». «Нет уж, во имя божье, это ты каплун глупый, разве поля не останутся за ним и после урожая?». — «Да, черт возьми, ты прав, Ранделло, я об этом до сего времени не подумал!». — «Ведь если ты уйдешь, — продолжает свою агитацию Ранделло, — разве ты унесешь землю с собой?». — «Нет, конечно»[311].
Те же мотивы находим и в крестьянских диалогах в другом народном представлении XV в. — мистерии о святом Онуфрии. Причем неоднократное повторение жалоб на жестокую эксплуатацию хозяев, даже лучших из них (это специально оговаривается в этой мистерии), если оно в какой-то мере стало литературным шаблоном, неоспоримо говорит о том, что тема эта живо интересовала слушателей, многие из которых сами были крестьянами-испольщиками, что она была острой и актуальной.
Не высоко оценивают свое положение сами крестьяне-половники, они считают его плачевным, зато те, кто эксплуатируют их, придерживаются иной точки зрения, относясь с недоверием ко всему тому, что делают крестьяне, считая все их стремления и поступки беззаконными, нетерпимыми и корыстными. Так, в замечательных по своей яркости и выразительности воспоминаниях зажиточного флорентийского пополана Джованни ди Паоло Морелли, записанных в конце XIV — начале XV в., среди ряда указаний о том, как надо землевладельцу вести себя с сидящими на его участках крестьянами, находим следующие: «Со своими работниками (
То обострение классовых взаимоотношений, которое ясно проявляется в приведенных текстах, чаще всего не приводит к открытым столкновениям, но такие столкновения все же происходят. Так, в 1384 г. происходит серьезное крестьянское восстание в Парме, в 1438 г. такое же восстание свирепствует в Равенне, а в 1462 г. — в Пьяченце. Однако восстания эти носят местный характер и широких откликов не вызывают, являясь скорее показателями широко распространенных и весьма обостренных отношений между крестьянами и землевладельцами, чем крупными политическими и социальными событиями[313].
Если работники деревни чувствовали себя безнадежно обиженными и угнетенными, что никак не могло благоприятно отразиться на их работоспособности и энергии, то есть все основания полагать, что настроения трудящихся городов, особенно передовых, перенесших разгром рабочих восстаний, были не лучшими. В то же время властители городов — богатые дельцы — еще с большим недоверием смотрели на своих наемников, чем землевладельцы на своих крестьян.
