Понятно, что в этой обстановке во Флоренции в последние годы XIV в. появляется и развивает бурную деятельность целая плеяда активных защитников гуманизма, разрабатывающих дальше те идеи, которые были выдвинуты в середине века Петраркой, Боккаччо и их первыми учениками. Особую роль здесь играет старейший из гуманистов данного периода — Амброджо Траверсари (1386–1439). Монах, а затем генерал ордена камальдулов, активный участник Феррарского, потом Флорентийского Собора, составитель греческого и латинского текста акта о церковной унии, Траверсари был хорошим знатоком обоих этих языков, перевел на латинский «Жизнеописания философов» Диогена Лаэрция, писал многочисленные письма на классической латыни, подражая стилю Цицерона. В своей келье во Флорентийском монастыре св. Марии Ангельской он принимал своих единомышленников, страстных поклонников и знатоков классической древности и вел с ними беседы, в которых старался, не отходя ни на шаг от учений католической церкви, оправдать новые идеалы, доказать их необходимость и совместимости с церковной идеологией. При этом если положение и многовековая традиция заставляли его ум робко льнуть к старому, то душа его, ненавидящая все феодальное, душа крестьянского сына со всей страстностью прозелита стремилась к новому[346].
Такую же двойственную позицию между старым и новым занимал богослов, лингвист и дипломат Джаноццо Манетти (1396–1459)[347]. Он владел, кроме латинского и греческого, также еврейским языком, тщательно изучал Священное писание, писал немало сочинений богословского содержания и в то же время улекался античной литературой и в ее духе сочинял гуманистические трактаты, в частности «О достоинстве и превосходстве человека» на тему об особенном месте человека в мироздании, характерную для философии гуманистов. Но особенно славился Манетти как оратор, автор длинных, цветистых, наполненных цитатами из священного писания, отцов церкви и античных авторов речей, которые, как это ни удивительно, выслушивались и даже хвалились его современниками. Богатый человек, Манетти тратил значительные средства на приобретение книг, в первую очередь классических произведений.
Не менее характерной фигурой на идейном горизонте Флоренции был и другой богатый пополан — Никколо Никколи (1365–1437)[348]. Не занимавшийся государственной деятельностью, почти ничего не писавший, кроме многочисленных писем своим друзьям-гуманистам, он играл, однако, особую роль в жизни все более многочисленного гуманистического кружка Флоренции. «Ни один сколько-нибудь заметный человек, приезжавший во Флоренцию, не пропускал случая посетить его», — пишет о нем его биограф и друг, книгопродавец Веспасиано да Бистиччи, подчеркивая то положение как бы «городской достопримечательности», которое занимал Никколи. Его дом был полон античными художественными произведениями, статуями, вазами, медалями, камеями. «Когда он сидел за столом, — пишет Веспасиано да Бистиччи, — он ел из прекраснейших античных ваз, и весь стол его был заставлен фарфором и другими разукрашенными сосудами. Пил он из чаши, сделанной из хрусталя или из другого ценного камня. И видеть его так сидящим за столом, таким античным, каким он был, было наслаждением»[349].
«Античное» (можно ли было похвалить его более определенно) жилище этого богатого знатока и коллекционера постоянно посещали гуманисты: Бруни, Поджо и другие менее заметные; здесь проходили беседы, споры, дискуссии. Темами их были произведения классических писателей, вопросы эстетики и этики, отношение к создателям новой итальянской литературы — Данте Петрарке, Боккаччо, которых гуманисты третьего поколения склонны были критиковать. Так, в диалоге Поджо «О благородстве» Никколи выступает с защитой чисто гуманистического взгляда на знатность и благородство как результата личных качеств и заслуг, а не заслуг или богатства предков. Резкие характеристики родовой и финансовой знати, содержащиеся в этой речи, связывают позицию Никколи со старыми, уж изрядно обветшалыми коммунальными традициями.
