- Не ищи стопки, они у меня здесь, - крикнул Аркадий в коридор, запоздало соображая, что он мог бы сейчас проскользнуть в прихожую - и даже, наверное, открыть верхний замок. Зайн, конечно, услышит, но ему понадобится несколько секунд - в прихожей тесно, ещё этот велосипед у стенки, за который зацепиться как нефиг делать, он непременно зацепится, он ведь уже не тот, Зайн, он уже не мальчик, все мы не молодеем, а он уже будет на лестничной клетке, и сразу вниз, через перила, через пролёты, как тогда в Буэнос-Айресе... конечно, можно ноги переломать, но можно ведь и уйти... хотя нет, не стоит - просто кубарем по лестнице, Зайн ведь не станет стрелять, нет, не станет... всё-таки пятый этаж... Зайн побежит за ним, но он успеет раньше, должен успеть... главное - лестница, потом выскочить из подъезда, а там резко дать джазу по подворотням, он-то здесь каждую дырку знает... придётся бежать через гаражи, а он в носках, а там лёд и собаками нагажено... ничего, не привыкать, на таком адреналине и не почувствуешь, главное не поскользнуться, но он проскочит, должен проскочить, лишь бы там ничего не поставили, какую-нибудь доску с гвоздями или железку, русские это любят, но вроде бы не должны... потом махнуть через помойку, тут Зайн приотстанет - а там, по улице генерала Краснова, есть полицейский участок. Вероятность успеха один шанс из десяти - если бы он встал сразу после того, как Зайн вышел. Нормальный такой шанс. Даже, можно сказать, хороший шанс, бывало ведь и хуже, и ничего, и уходил...
- Не пыхти так громко, - насмешливый голос достал его из коридора, - побереги дыхание.
Аркадий замер.
- Ладно, дыши, - разрешил Зайн, входя в комнату с бутылкой водки. - Ты слишком боишься, чтобы сопротивляться. Но недостаточно боишься, чтобы бежать сломя голову. Поэтому ты остаёшься на месте. В первом и втором случае у тебя был бы шанс... крохотный, конечно. В последнем случае твой шанс равен нулю, - Зайн опустился на табурет и принялся скручивать бутылочную пробку. Борисов машинально отметил, что гость слегка картавит, и тут же поправил себя: за годы безвылазной жизни в России он успел привыкнуть к твёрдому русскому "р", а Зайн говорит с мягким романским акцентом. - Типично обывательская реакция на опасность. Всё-таки тебя сломали, Каф. Ты стал обывателем.
Борисов вздрогнул.
- Стал мелким вонючим обывателем, - продолжал Зайн, не меняя тона. - Ты хоть чувствуешь, как у тебя здесь воняет? Передай мне стопки.
- По крайней мере, я перестал быть убийцей, - Аркадий нашарил под столиком две стопки, жирные на ощупь. Последний раз он пил из них неделю назад, с редактором отдела политики "Свободного Слова".
Маленькие стаканчики звякнули.
- Но это не помешает нам выпить, - гость протянул Борисову стопку водки. - Лехаим!
- Благословен ты, Господь Бог наш, Царь Мира, по слову Которого возникло всё, - быстро пробормотал Борисов благодарственную молитву. - Лехаим, - сказал он и проглотил водку. Обжигающая жидкость нырнула в горло, покатилась вниз, и встала колом где-то в районе груди. Аркадий попытался вдохнуть и зашёлся в мучительном кашле. Зайн хлопнул его по спине раскрытой ладонью. Борисов едва успел подхватить подпрыгнувшие очки. Кашель, однако, съелся, оставив только лёгкое жжение в горле.
Они немного посидели молча. Борисов с тоской смотрел на поблёскивающую каретку пишмашинки.
- Ты мне надерзил. Дерзость - обывательское понимание смелости. Ты посмел назвать меня убийцей, - сказал, наконец, Зайн.
В полумраке его силуэт казался чёрным.
- Я этого не говорил... но ты прав, я это имел в виду, - собрался, наконец, с духом Борисов. - Мы все были убийцами. И убивали. В том числе и юде. Таких же юде, как мы.
- Не таких, как мы. Плохих юде, они сотрудничали с хазерами, с дойчскими свиньями. Которые сделали с нами... - он выразительно замолчал.
- Которые что? - Аркадий почему-то почувствовал себя увереннее: по крайней мере, он больше не чувствовал пустоты в мышцах. - Только не отвечай мне - "ты сам знаешь, что они с нами сделали". Когда меня вербовали, я повёлся именно на такие фразы. Нет, не на фразы - на интонацию. Как будто с нами сделали что-то такое, чего нельзя назвать словами. Таким тоном говорят об изнасиловании. Или о каком-то стыдном увечье, - он запоздало прикусил язык. - Но ведь это же обычная манипуляция, Зайн, это психологическая игра. Вся пропаганда визенталевцев основана на манипуляциях нашими комплексами... на злоупотреблении чувствами... и не всегда благородными, - он перевёл дух.
- Продолжай, не бойся, - поощрил его Зайн. - Это даже по-своему любопытно.
