- Так, может быть, цивилизация в чём-то права? - осведомился Борисов. Он совсем перестал бояться - ну разве только где-то в животе остался неприятный сжатый комок. - Без тебя было бы спокойнее.
- Для себя - да, она права, - Зайн ухмыльнулся, - она и в самом деле соответствует убогим мечтам среднего обывателя. Она потакает его тупости, пошлости, убожеству, его мерзкому желанию прожить как можно дольше, да ещё и наплодить себе подобных уродцев. Это есть везде. Но только дойчи имели наглость объявить обывателя сверхчеловеком! Помнишь, как хрюкал главный хазерюга, этот их вожак, в той речи? Я это место наизусть помню. "Германский человек", - Зайн перешёл на дойч и добавил в голос издевательской писклявости, видимо, подражая высокому голосу райхспрезидента, - "по природе своей есть господин, и никогда не раб. Из этого ощущения господства проистекают наши национальные добродетели, составляющие предмет зависти других народов", - там ещё было какое-то хрю-хрю-хрю... не помню точно... А, вот: "Недаром иностранцы, посещающие Германию, замечают в самом незначительном чиновнике, в рабочем, в самой простой домохозяйке, необычайное достоинство, ответственность за своё дело, суровую требовательность к себе" - нет, ну каково! свиньи, свиньи... - "мужество в преодолении трудностей, стремление к совершенству"... хрю-хрю... "всё опирались на главное - на тот дух господства, который живёт в груди каждого дойча! Он - господин по своей природе: даже на самом скромном месте, им занимаемом, он господствует, а не рабствует!" Уфф, какая же всё-таки мерзость, - закончил он по-русски. - Ницше, небось, вращался в гробу, как пропеллер. Он-то знал, что из себя представляют его милые сородичи. Знаешь, что он писал? "Бедный Вагнер - куда он попал? Добро бы еще к свиньям, а то - к дойчам!" Вот это я понимаю... Атлантисты хотя бы уважают силу духа. Они убили Че Гевару, но признали его героем. Они всё же помнят слова Юлиуса Эволы: лучше быть преступником, чем бюргером. Я скажу больше: стать бюргером - это и есть единственное и главное преступление, которое может совершить человек. Дойчи - нация бюргеров, и тем самым они - нация престуников...
- Зайн, только не вешай мне на уши эти несвежие макароны, - махнул рукой Аркадий. - В конце концов, мы-то с тобой знаем, за что именно ты ненавидишь дойчей. Прости, конечно, что я напоминаю тебе об этом, но...
- Да, и за это тоже, - Зайн скрипнул зубами. - Лучше бы тот ублюдок меня убил. Он очень сильно ошибся, не убив меня тогда. Есть вещи, за которые мстят всему племени. Вырезают до десятого колена и разбивают головы младенцев о камень.
- Мы с тобой уже говорили об этом, помнишь? Скорее всего, тот патрульный не хотел стрелять ... э-э... в это место. Он действовал по инструкции. Первый выстрел в воздух, второй - по ногам. Возможно, он плохо прицелился. И к тому же, если уж ты собрался грабить армейский склад, жаловаться на риск глупо.
- А меня не интересует, куда он целился, - зарычал Зайн. - Он лишил меня высшего наслаждения в этой жизни. Не говоря уже о потомстве. Это хуже, чем убийство. Он убил мой род, этот маленький дойчский ублюдок. Убил его во мне, в моём теле. У меня нет и не будет сына, которому я мог бы передать... - Зайн запнулся, - передать всё.
- Представляю, что бы ты передал детям, и какой из тебя вышел бы славный папаша, - брякнул Борисов и тут же получил ещё одну пощёчину.
На этот раз Зайн ударил его так, что очки слетели с носа. В голове что-то зазвенело, тоненько и противно.
Зайн вытянул ногу, подгрёб очки поближе к себе и с хрустом их раздавил. Привстал, чтобы потоптаться каблуком на стёклах.
Борисов почувствовал, что ему становится смешно. Он попытался сдержаться, но ничего не мог с собой поделать: невесть как проглоченная смешинка щекотала и щекотала нёбо, всё сильнее и сильнее, и, наконец, он в голос заржал, утирая подступившие слёзы.
Всё вокруг казалось ему невероятно забавным: и темнота, и расплывчатые жёлтые пятна свечей, и поблёскивание каретки машинки, и то, что Зайн раздавил его очки.
Даже мелькнувшая у него в голове догадка показалась ему очень удачной шуткой.
- Ты свет по... погасил... хи-хи-хи... - смех мешал ему говорить, - ты... хи-хи... в... в... водку... до... добавил? - тут Аркадий почувствовал, что в носу что-то хлюпает и с шумом втянул невесть откуда подступившие сопли. Получилось так смешно, что он чуть не свалился с табуретки от хохота.
- Американский препарат, - любезно объяснил Зайн, - для допроса в полевых условиях. Называется "щекотун". Правда, у него есть кое-какие побочные эффекты, но что ж поделать...
Зайн легонько ткнул Борисова пальцем в бок. Тот зашёлся звонким, радостным смехом.
- Хорошо забирает? Погоди, сейчас будет ещё веселее...
Он поднёс прямо к лицу Аркадия длинный палец и медленно согнул его, коснувшись ногтем борисовского носа. Это показалось Борисову невероятно, феерически остроумным, и он утробно заржал. Он фыркал, давился, шмыгая носом и чихая соплями - ему было очень, очень, очень весело.
