— «Иностранцы, посещающие Дойчлянд, замечают в самом незначительном чиновнике, в самой простой домохозяйке, в индустриальном рабочем, дворнике или стороже необычайное достоинство, ответственность за своё дело, суровую требовательность к себе, мужество в преодолении трудностей, стремление к совершенству», — процитировал наизусть Фридрих. — Вам, надеюсь, знакома программная речь Дитля?
— Вот и командуйте у себя в Дойчлянде, — неожиданно нагло заявил управдом.
— Что вы сказали? — Фридрих пригвоздил его уничтожающим взглядом сверху вниз.
— Что слышали, — нимало не смутился плешивый. — Чай, не сорок третий год.
— Я непременно доложу вашему начальству, как вы относитесь к своим обязанностям, — посулил Власов.
— Да сколько угодно. А я посмотрю, как они найдут другого дурака, который делал бы мою работу за мою зарплату.
«И ради таких вот погибли миллионы достойных людей, — подумал Фридрих. — Солдаты Вермахта, солдаты РОА... Чтобы спасти от большевицкого рабства тех, кто ничего другого и не заслуживал. И они еще имеют наглость нас этим попрекать! 'Не сорок третий год'...»
— Убирайтесь, — процедил он, полуприкрыв глаза от отвращения.
— С какой это радости? Вы мне не начальство! — мужичонка как будто даже стал выше ростом.
— Убирайтесь, или, как только прибудут крипо, я распоряжусь арестовать вас за препятствование следственным действиям!
— Иди, иди, Лексеич, — повернулся к управдому полицейский, — видишь, господин офицер не в духе...
Мужичонка не стал далее упорствовать и потопал к двери, бормоча под нос: «Как командовать, так все арийцы...»
Фридрих придвинул к себе листок бумаги и взял ручку. Подобные инструменты он использовал нечасто, предпочитая работать на рехнере, но японская подушечка была слишком неудобным средством для рисования, в отличие от привычного светового карандаша. А ему захотелось именно нарисовать схему. Практика показывала, что это помогает структурировать информацию. Которой накопилось уже не так уж мало.
Очередную ее порцию он получил, вернувшись накануне из Орехово. Общение с полицейскими, прибывшими на место смерти таксиста, оказалось, вопреки ожиданиям, не столь уж неприятным. Очевидно, потому, что дело, по причине запущенной Эберлингом легенды о наркокурьере, из заурядной «бытовухи» было сразу же переквалифицировано по ведомству борцов с наркотиками. В прибывшей бригаде не было недавних знакомых Фридриха по подземке, но следователь и его помощники производили вполне благоприятное впечатление. Однако рутинная процедура осмотра тела и заполнения протокола, который пришлось подписывать Власову и Эберлингу, не дала ничего, кроме потерянного времени. Впрочем, криминалисты пообещали германским коллегам ознакомить их с заключением патологоанатома и результатами анализа жидкости в бутылке, когда те будут готовы.
По возвращении же домой Фридрих получил, наконец, ожидаемый подарок от Мюллера — рапорты всех сотрудников Управления, так или иначе работавших с Вебером. Они были разделены на два платтендата — в одном отчеты тех, кто работал с Вебером в России в последнее время, в другом — отзывы прежних его коллег, подчиненных и начальников (тех, конечно, кто еще был в живых) чуть ли не с самого начала карьеры Вебера в РСХА. Видимо, именно на то, чтобы собрать показания последних, и ушло три с половиной дня — впрочем, учитывая, какие архивные дебри ради этого пришлось прошерстить и сколько народу, включая законспирированных в разных частях света нелегалов, опросить, оперативность все равно была весьма похвальной.
Первым делом Фридрих просмотрел именно второй платтендат, который едва ли мог сообщить что-то о расследуемом деле — такая задача перед прежними коллегами Вебера и не ставилась — зато помогал узнать о покойном больше, чем говорило официальное досье. Как знать, может быть, в свете этой информации какая-нибудь непримечательная на первый взгляд деталь из первого платтендата привлечет к себе внимание, словно выбившийся клок волос или фальшивая нота...
