Разумеется, всё делалось в спешке, к тому же мало кто — кроме самого Порцига — верил в успех. Экспедиция была скверно подготовлена и практически безоружна. Удивляться приходилось тому, что четверо всё-таки вернулись назад — с добычей. Где-то там, далеко, на российском Северо-Востоке, удалось найти никелин. Как только этот факт стал известен — а партийное руководство Райха немедленно опубликовало все данные, кроме точного расположения месторождения, — никелевая блокада с треском лопнула.
В начале следующего года закулисные переговоры увенчались подписанием Хельсинских соглашений, а незадолго до этого, на Рождество, отменили карточки. Тогда-то профессор и удостоился главной награды в своей жизни: личного приглашения от Райхспрезидента на знаменитый ужин в «Медведе» и пятисекундного прикосновения вечности, взглянувшей на него сквозь объектив камеры Фрау.
Впоследствии вышел фернсериал по мотивам легендарной экспедиции. Вопреки здравому смыслу, Порцига там играл высокий блондин с героическим, но незапоминающимся лицом. Занимался он в основном тем, что, красиво опираясь на геологический молоток, клеился к платиновой блондинке с голубыми глазами, в конце фильма умирающей от партизанской пули. Всё это дерьмо не стоило пяти секунд рифеншталевского документального шедевра: в кадр попал типичный дойчский профессор, изучающий большой бутерброд с таким видом, как будто это редкий образец экзотического минерала...
Власов отогнал от себя некстати нахлынувшие воспоминания.
— Честно говоря, мы пока не знаем, имеет ли наша проблема отношение к геологии, — продолжил Власов. — Видите ли, я расследую одно дело. Оно очень запутанное и имеет большое значение для безопасности Райха. Ваша помощь могла бы иметь неоценимое...
— Господа, господа, всё готово, прошу к столу! — донёсся снизу весёлый женский голос. — Валя, тебе пора есть!
— Ну вот... — профессор развёл руками. — Настенька, солнышко, ещё немножко, у нас тут очень важный разговор! — крикнул он вниз.
— Никаких разговоров, супчик стынет! — ответили снизу.
— Ну вот... — господин Порциг втянул голову в плечи и робко хихикнул. — Сижу, так сказать, под каблуком у супруги. Был сам себе хозяин, а стал... как это... Ehekrüppel... подкаблучник. Женщины такие создания... Ну, давайте, что ли, вниз... Супчик всё-таки. Уха. Там и поговорим.
Они спустились по скрипучей палисандровой лестнице. На крошечной площадке между первым и вторым этажом было сделано высокое окно. В нём сиял витраж, отбрасывавший на тёплое дерево разноцветные пятна — синие, фиолетовые, изумрудные и алые. Профессор перехватил восхищённый взгляд гостя и начал было объяснять, соли каких металлов использовались в качестве присадок к стеклу — но после второго окрика снизу бросил объяснения и скоренько засеменил вниз.
За тяжёлой дубовой дверью (Фридрих обратил на неё внимание, когда входил в дом — увы, профессор сразу потащил его наверх, в кабинет) скрывалась просторная гостиная зала.
В середине стоял квадратный обеденный стол, покрытый широкой скатертью в русском стиле. Рядом дожидалось седоков целое стадо стульев на гнутых ножках. В углу жил своей жизнью огромный фернзеер, украшенный семью каменными слониками с задранными хоботами и заботливо покрытый кружевной скатёркой, свисающей на экран. Похоже, этим достижением цивилизации здесь пользовались нечасто. Над фернзеером стучали и хрипели старинные часы.
За второй дверью в глубине виднелась комната отдыха: можно было разглядеть краешек блестящего чёрного рояля и кусочек стены, обитой светло-синим бархатом.
Власов прикинул расположение комнат и понял, что профессорский кабинет — единственная маленькая конурка во всём особняке. Он попытался было оценить хотя бы приблизительную стоимость этих хором — учитывая уникальное расположение посёлка в городской черте Петербурга — но, не зная цен на здешнюю недвижимость, не смог прийти ни к какому определённому выводу. Во всяком случае, жаловаться на бедность профессору не приходилось.
По всему первому этажу плавал густой аромат рыбного супа. Профессор с наслаждением повёл носом, втягивая душистый воздух.
— Ушица! Хотя... в ухе главное вода... и рыба, конечно, — добавил он. — Ах, как мы рыбачили когда-то с покойником Вельяминовым! Вот был, некоторым образом, понимающий человек... А теперь что? Рыба — магазинная, покупная... небось мороженая...
— Это у Петра-то Николаевича в лавке рыба мороженая? — немедленно отозвался всё тот же звонкий голос из кухни. — Ай-ай-ай, папочка!
— Лапуся, я тебе сколько раз говорил, не называй меня при посторонних «папочкой»! — взорвался маленький профессор, и тут же заискивающе улыбнулся Власову. — Вы уж, в каком-то смысле, извините, у нас тут с моей фрау, некоторым образом, сложные семейные отношения... Да вы знаете, наверное.
