Однако в восклицании Майка прозвучала не радость стервятника, наконец-то обнаружившего падаль. Похоже, что журналист был искренне потрясен, и Фридрих подумал, что американец все же не так циничен, как кажется. Тут же, однако, Рональдс припустил к месту аварии почти бегом, но Власов не последовал за ним, поскольку в этот же миг в его кармане пробудился целленхёрер.
На сей раз Мюллер не ограничился KMD и желал общаться голосом. Если бы у Фридриха не было такой возможности, он мог дать отбой и вновь перейти на морзянку, однако теперь он предпочел поднести трубку к уху — на всякий случай шагнув через ограждение и повернувшись спиной к машинам.
— Самолет благополучно приземлился две минуты назад, — сообщил шеф, но в голосе его звучало недовольство — причем явно выходившее за рамки обычной брюзгливости.
— Что-то не так? — предпочел уточнить Фридрих.
— Все так... за исключением того, что я тут чуть не сорвал горло, крича по телефону и на наших, и на русских, чтобы одни задержали рейс, а другие оторвали от кресел свои задницы и как следует прочесали район аэродрома. С рейсом, как видите, ничего не вышло — этот упрямый кретин заявил, что прилетит минута в минуту, как подобает истинному дойчу... но русские действительно бросили роту спецназа и за полчаса перерыли там все кусты, и даже перекрыли Киевское шоссе. Все впустую, никаких следов диверсантов. По правде говоря, вы выставили нас в несколько идиотском свете, мой мальчик. У вас ведь не было ровно никаких фактов — только ваша интуиция?
— Шеф, вы сами всегда говорили, что лучше перебдеть, чем недобдеть.
— Верно, но беда в том, что мы и недобдели тоже. Если насчет Хайнца все правда... а это, похоже, правда — один из арестованных уже дал против него показания... и хуже всего то, что я узнал об этом окольными путями...
— То есть нам не доверяют, — констатировал Власов. — И это после того, как мы сами раскрыли заговор?
— Такова человеческая природа, мой мальчик, — констатировал Мюллер; Фридриху представилось, как он пожимает плечами в своем кабинете. — Вас никогда не будут помнить как человека, который сто раз оказался прав. Вас запомнят как человека, который один раз ошибся.
И ложная тревога лишь усилила это недоверие, сделал очевидный вывод Власов.
— Я понял, шеф, — сказал он вслух. — Какие будут указания?
— Где вы сейчас? — откликнулась трубка уже обычным мюллеровским тоном.
— Стою в пробке на проспекте Освободителей. Здесь какая-то авария.
— Вот и ладно, вот и стойте. Полагаю, эта пробка надолго. И пусть они там сами разбираются, как знают...
Фридрих спрятал трубку в карман и вновь повернулся в ту сторону, куда убежал Рональдс. Пойти взглянуть поближе на аварию? Или не уподобляться американцу с его праздным любопытством, а сразу вернуться в машину и, наконец, поспать? Пробка, судя по всему, действительно надолго, уже один этот рефрижератор не сдвинешь без специальной техники... а самолет Ламберта, как сказал Мюллер, благополучно приземлился... сразу видно, что шеф никогда не служил в авиации. Летчик сказал бы в таком контексте не «самолет», а «борт» или «рейс», и слово «приземление» тоже не из летного лексикона... «посадка» — да, посадка на бетон, на асфальт, на грунт, на воду...
И тут, наконец, то, что Фридрих не мог вытянуть из подсознания, рывком выскочило на поверхность и сразу словно замкнуло контакты в его мозгу.
Он вспомнил, какая фраза проплыла в его сознании перед засыпанием в машине. «Последняя неделька выдалась еще та». И он понял, почему вслед за этой мыслью ему явился во сне Эберлинг. Потому что эту фразу Власов уже слышал. От Эберлинга. В ночь их первой встречи в Москве. Только та фраза звучала чуть по-другому. «Крайняя неделька выдалась еще та.» Крайняя!
Суеверные летчики принципиально не говорят «последний». Только «крайний». Крайний полет, крайняя посадка... доходит до полного абсурда — даже когда речь идет о разборе свершившейся катастрофы, о полете, ставшем последним в том самом смысле, его все равно называют крайним. Ну и на другие темы, не связанные с авиацией, это тоже распространяется. Похожее суеверие есть и в наземных войсках, но там вместо «последний» говорят «завершающий». Тоже, если вдуматься, глупость в квадрате — ведь слово «завершающий» может иметь тот же зловещий смысл, что и «последний». Хотя, разумеется, смешно ожидать логики от суеверий.
Фридрих не терпел суеверий, и еще он не терпел безграмотности. Потому их сочетание в особенности резало ему ухо. Сам он всегда принципиально говорил «последний», чем порою навлекал на себя недовольство коллег и даже командиров. Но все же за годы летной работы он привык слышать «крайний» в речи других и уже почти не обращал на это внимания. Не обратил внимания и в тот вечер, тем более что тогда, как и теперь, чувствовал себя изрядно уставшим...
