— Тут можно поесть, — сказал он. — На том сходе, — он махнул рукой в сторону, противоположную той, откуда они пришли, — жарят пирожки. Что они туда пихают, лучше не думать... но есть можно, я пробовал и вроде бы не отравился. Зато очень дёшево, — полуизвиняющимся тоном добавил он. — Это не Тверская.
— Да уж вижу, что не Тверская, — усмехнулся Власов. — Но вы же не предлагаете мне попробовать эту отраву?
— Нет, что вы, шеф. Я просто хотел перекусить...
Власов усмехнулся.
— Прижимистость не доведёт вас до добра, Ханс. Вам эти пирожки кажутся вкусными, несмотря на их, так сказать, происхождение?
— Ничего так, — признался Лемке. — Съедобно.
— Забавно. Вы тут живёте довольно долго, а я знаю обстановку только по рабочим документам. Но, оказывается, некоторые детали я знаю лучше, чем вы. Мне попадался один отчёт, где упоминалась эта проблема... В России нет закона против пищевых добавок. Точнее, его принятие было заблокировано лоббистами от сельского хозяйства. В результате чего во все эти пирожки пихают химические добавки для улучшения вкуса. Например, глютамат натрия.
— Это который «адзи-но-мото»? — неожиданно блеснул познаниями Лемке. — «Душа вкуса»? Так это японская разработка. Тут её на каждом шагу продают. Вроде бы в ней нет ничего вредного.
— За исключением того, что при быстрой обжарке глютамат разлагается и превращается в токсины, — парировал Власов. — К тому же в этих пирожках огромные дозы этой дряни. И неизвестно, что! они туда! кладут ещё!
Последние слова он уже выкрикивал — таким сильным был грохот прибывающего поезда.
На этот раз народу было поменьше, и им удалось войти в вагон.
Внутренности вагона выглядели довольно аскетически. Все удобства, которые предлагались пассажиру, заключались в узеньких железных сиденьях и паре металлических поручней, намертво вделанных в потолок. Окошки были забраны мелкой, но прочной на вид металлической сеткой — впрочем, прорванной в нескольких местах. На потолке горели маленькие, но яркие лампочки в виде глазков, забранные толстым стеклом. Кое-где стекло было замазано краской — видимо, оно было настолько прочным, что больше ничего с ним было сделать нельзя. Зато стены были исцарапаны и изрезаны как только возможно. Власов привычно пригляделся к граффити, и на сей раз обнаружил и сакраментальное «109», и серп с молотом, и даже — над самым потолком — трудолюбиво выцарапанное «немцев нах» (дальше была длинная царапина — видимо, автор надписи не смог её завершить по независящим от него причинам). На полу валялся и гремел всякий мусор — пустые банки, бумажки, остатки содранных рекламных плакатов, и ещё что-то такое. В целом всё это напоминало внутренности мусорного бака.
Лемке бодро ухватился за поручень. Власов, подумав о том, сколько рук его трогали и что это были за руки, предпочёл сначала протереть его влажной салфеткой.
В вагоне задребезжал звонок — видимо, это был сигнал к отправлению. Потом что-то загудело и хриплый неразборчивый голос произнёс: «следующая Вррр... левская». Через пять секунд двери со скрежетом захлопнулись, и поезд поехал.
Фридрих прикрыл глаза, представляя себе карту подземки. Насколько он её помнил, за Площадью Гёте в направлении центра следовали станции «Аэропорт» и «Динамо», потом «Берлинская» с переходом на кольцевую линию, и дальше, после длинного перегона, «Театральная». Всё это были станции старой довоенной постройки. Власов вспомнил старые фотографии станции, называвшейся при большевиках «Площадь Революции» (ныне «Воскресенская Площадь»). Когда-то это было эффектное сооружение, отделанное разноцветным мрамором, с бронзовыми скульптурами в нишах, изображавших то ли революционеров, то ли сотрудников ЧК с наганами. Что примечательно, все скульптуры были согбенными, словно придавленными мощью государства. Говорят, Сталину весьма понравился проект... После Освобождения скульптуры быстро исчезли — судя по всему, какие-то расторопные москвичи продали творения большевицкого зодчества сборщикам цветных металлов, а мраморные плитки ободрали.
Впоследствии какие-то международные (то есть, конечно, англо-американские) организации настаивали на том, что станции «метрополитена имени товарища Кагановича» — так называли большевики подземку — суть памятники архитектуры и зодчества и нуждаются в восстановлении. Власов же считал, что это как раз тот самый случай, когда вандализм может быть хоть чем-то оправдан. Во всяком случае, восстановление большевицкого капища с его гнусными героями представлялось ему кощунством и надругательством над жертвами коммунистического режима. Этак можно договориться и до идеи воссоздать так называемый «мавзолей». При подрыве которого, между прочим, пострадала часть кремлёвской стены...
