И три сосны у дома были совсем безучастны к ветру.
Нужно было уехать в горы. Хоть на неделю, хоть на три дня. Она проживала чью-то чужую жизнь, и фильм становился для нее совершенно ненужным делом.
Лени села в машину и погнала ее в Альпы, в Боцен.
Уже на следующее утро она поднялась на Хаммельсшпице. Стоя на вершине скалы, вдруг поняла, что фильма не будет.
На следующий день началась война.
Четыре года были сплошным мучением – Лени постоянно болела. Она начала новый проект – фильм назывался «Долина», но съемки шли мучительно. Как будто злой рок висел над картиной: то пропадали дорогущие декорации, то погода сопротивлялась, то сама Лени лежала перед камерой, не в силах пошевелиться.
Боли были жуткие, ее смотрели многие доктора, Гитлер даже направил ее к своему лечащему врачу Моррелю, – все было бесполезно. Лени чувствовала, что погибает.
Новая любовь, которую она встретила, приносила одни несчастья. Причина оставалась прежней – мужчины были ей неверны.
В какой-то момент Лени совсем отчаялась. Она уже не верила, что сможет закончить злополучную картину. Не верила, что будет вместе с любимым. Что ее страна, наконец, победит в этой чудовищной войне.
По сценарию, действие фильма происходило в Испании, и это, конечно, не облегчало съемочный процесс. Частично натуру нашли в Южном Тироле, частично сняли в берлинских павильонах. Но оставалась сцена с быками. Корриду нужно было снимать только в Испании.
Требовалась валюта, но Министерство экономики не хотело даже слушать об этом – «Долина» не являлась фильмом военного значения.
В таком подвешенном состоянии Лени провела девять месяцев. Но вдруг произошло чудо: валюту выдали, и киногруппа вылетела в Мадрид.
Мирная жизнь впечатляла. Реклама на вечерних улицах, спокойные лица, фрукты, настоящий кофе и никаких карточек. В поисках натуры Лени исколесила всю страну и добралась до самого Гибралтара. Познакомилась со знаменитыми тореадорами, даже сумела договориться с владельцем самого крупного хозяйства в Испании, где выращивалась тысяча быков для корриды – он согласился предоставить в ее распоряжение своих драгоценных животных.
И вот все было готово – в живописном местечке, недалеко от Мадрида, Лени смогла, наконец, сказать заветное слово: «Мотор!»
Сплошной черной массой пошли быки – их галопом гнали на камеру наездники. И в этот момент Лени едва не лишилась чувств: рядом с ней, как из-под земли, появился Эрик.
– Сначала я подумала, что перегрелась, сегодня на солн це было под шестьдесят… Потом стала искать остальных…
Лени вновь заплакала.
– Лени, слава богу, мне удалось тебя увидеть!
– Но как ты меня нашел?
– Ты себе представить не можешь, какие тут про тебя слухи ходят. Когда мне сказали, что приехала немка и требует для съемок шестьсот быков, я понял, что это ты. Ну кому еще понадобятся шестьсот самцов одновременно.
– Ой, Эрик, ты такой же, совсем не изменился. Расскажи мне теперь… подробно.
– Ну, все было как обычно. Мы закончили работать, и я пошел к Вильме.
– Мне спросить, кто это?
– Теперь это моя крестная мама. Она меня и спасла. Я с ней тогда только познакомился.
– В тот же вечер?..
– Ох, Лени, не дай бог жениться на тебе. Соврать тебе – себе дороже. Ну, ладно, буду рассказывать, как будто передо мной мужчина. Снял я ее в тот вечер. В чайной. Она приехала на неделю к подружке, та у тетки отдыхала. Ну, свежее лицо и все такое… Через полчаса мы были уже у нее. Дальше рассказывать?
– Без подробностей.
– Ну ладно. Тогда вкратце. Секс был три раза.
– Эрик… Не могу даже сердиться на тебя… Видишь слезы, болван…
– Ну вот, часа в четыре утра забираюсь к нашему дому со стороны моря…
– А почему со стороны моря?
– Мы купались.
– Ночью?
– Ну да, голые. Там есть хорошее место неподалеку. Ну и когда стал подходить, почувствовал: что-то не то. Сел на измену, короче.
– А что почувствовал?
– Голоса сначала. Незнакомые. С другой стороны, у входа. Мне они как-то сразу не понравились. Ну, было еще темно, я через соседей, по кустам, смотрю – чего-то грузят. Ближе подполз – мать честная, они все наши ящики увозят! А лица, Лени! Это были такие лица, что я сразу все понял.
– А ребята?
– Их уже не было.
– Почему ты так думаешь?
– После того как ящики погрузили, стали тела грузить…
– О боже!
– Лени, на носилках они вынесли только Марту и этого нашего, из нержавейки.
– Отто?
– Да. И все. Потом закрыли дом и даже опечатали. Ребят уже не было.
– Боже мой… Значит…
– Ну вот, собственно, и все. Ты меня, конечно, извини, но я дал деру…
– И бежал, не останавливаясь, до Мадрида.
– Нет, до Вильмы. У нее хоть были деньги. На сейнере добрался до Киля. А потом автостопом до границы. Ну, заодно кое-кого повидал по дороге. Нужно же было попрощаться. Неизвестно на сколько расстаемся.
– Эрик, весь твой путь по этим рождественским открыткам можно было вычислить!
– Что я, дурак – их дома хранить? Ко мне же девушки приходили, если бы увидели – расстроились. Я их сразу букинистам относил.
– А как же там, в Раушене, тебя разве не искали в ту ночь?
