У нее по-прежнему было одно желание – снимать фильмы. И здесь ее ждал главный удар: ничего не получалось, все рассыпалось в прах.
За десять послевоенных лет у нее было девять неснятых картин.
Причина выяснилась, когда окончательно был похоронен самый многообещающий проект – «Красные дьяволы», с молодым Жаном Марэ, Витторио де Сика, Ингрид Бергман и совсем еще юной Бриджит Бардо в главных ролях.
Накануне съемок кто-то опять потянул за стоп-кран. Причем на этот раз достаточно грубо: надавили на правительство Австрии, – именно в этой стране было намечено основное кинопроизводство. Отправленный инвесторами в Вену делегат для переговоров на самом высоком уровне вернулся ни с чем:
– Скорее правительство Австрии уйдет в отставку, чем будет продолжена работа над фильмом. Лени, ваши противники так сильны, что вы больше никогда не сможете работать по специальности. Ваше имя в черном списке США.
Это был приговор.
Земля горела у нее под ногами.
И она перебралась в Африку. Там она стала просто Лени. И там, наконец, обрела потерянное счастье. Она увидела столько красоты, что ее вновь переполнили впечатления, и она опять стала снимать.
Когда красота стала ускользать под натиском наступающей цивилизации, Лени нырнула под воду.
И снимала тот чудесный мир до самой смерти, прожив 101 год, как и обещала.
Так и не поняв до конца своих дней, – в какой мере, по чьей воле, из каких соображений она принесла свою жертву.
Об этой истории она никому не рассказывала.
Зачем?
Лени и так пришлось нелегко – все эти годы она только и делала, что отвечала: за то, что было, и за то, чего не было.
Лишь однажды она не выдержала.
В самом начале 70-х ей позвонили из Лондона. Попросили сфотографировать для «Санди Таймс» Мика Джаггера.
– А кто такой Мик Джаггер? – спросила Лени.
– О, вы не знаете, кто такой Мик Джаггер? Но вы ведь наверняка слышали о «Роллинг Стоунз», всемирно известной рок-группе!
– Я слышала о них, но мой стиль фотографирования вряд ли подойдет для подобной съемки.
Но Лени все-таки уговорили.
Они познакомились в Лондоне, Джаггер, вопреки ее представлениям, оказался не обкуренным и неумытым хиппи, а образованным и приятным человеком. И еще он был чувствительным, это Лени поняла сразу. Они разговорились, выяснилось, что Джаггер пересмотрел все ее фильмы, некоторые даже по пятнадцать раз. Он был ее горячим по клонником.
Стала понятна и суть происходящего. Во что бы то ни стало вдруг понадобилась совместная съемка Мика и его жены Бьянки. Их брак разваливался, и они зареклись вместе позировать. Чтобы от него отвязались, Джаггер поставил невыполнимое, на его взгляд, условие: хотите фотосессию – так пусть ее сделает Лени Рифеншталь.
Лени снимала их на крыше. Джаггер был раскован, весел и открыт. И – безмерно симпатичен.
Сердце Лени забилось – он был словно из той четверки.
Они расстались друзьями. И совсем скоро опять увиделись, уже в Нью-Йорке. Джаггер специально прилетел к ней из Лонг-Айленда, пригласив на совместный ужин еще и своих близких друзей: красавицу Фей Данауэй и музыканта Питера Вульфа. Компанию ему составила его агент Анни.
Лени решилась: в этот вечер она ему все расскажет. Она уже обдумывала, с чего ей начать и как лучше передать то, что происходило тогда в бюро.
Но вдруг все пошло кувырком.
Для ужина выбрали роскошный французский ресторан, девушки оделись в фантастические наряды, но неожиданно дорогу им преградила пожилая француженка, принимающая гостей:
– Дамам вход в брюках в наше заведение запрещен.
– Но это… юбки.
На девушках были надеты широкие шифоновые юбки, доходившие до щиколоток, действительно сшитые по модели «юбка-брюки».
Их с позором завернули.
Джаггер рассвирепел: схватил бокал с сервировочного столика и с размаху разбил его о пол. Словом, вечер не задался, – Лени ничего не рассказала.
Так получилось, что на следующий день она встречалась с Энди Уорхолом. И, глядя на этого чудного человека, пришедшего на встречу с маленькой собачкой, Лени вдруг рассказала ему все: от начала и до конца.
Почему?
Она и сама не знала.
Только попросила никому больше об этой истории не говорить.
Может быть, Уорхол и поделился услышанным со своим приятелем Дэвидом Боуи – кто знает. Может, Боуи принял все это за его очередную гениальную фантазию.
А может, и нет.
Но Боуи глупо было не рассказать обо всем этом своему дружку Игги Попу.
И они решили совершить паломническую поездку в Западный Берлин.
Один из них, может, под впечатлением от этой истории, кто знает, – написал песню про Зигги, играющего на гитаре, и его звездном пути. И спел по-немецки свою песню
Другой, который и так уже был Игги, просто разделся по пояс и сделался самым буйным артистом за всю историю рок-н-ролла.
