Перед этой жизнью как пуста и суетна, ненужна и ненародна столичная жизнь журналиста Белинского с разбором французских повестей и профессора Грановского с четырьмя чтениями: Александр Великий, Тимур, Людовик Святой и еще кто-то.
Как же Мережковскому хватило духа посмотреть на него «через плечо назад». А он посмотрел.
Где же здесь
«Последний святой»... Почему «последний»? Да уже после Серафима Саровского и даже частью современно Мережковскому жил Амвросий Оптинский и Иоанн Кронштадтский.
Нет, тут, пожалуй, был и ум, и благородство: но он
* * *
«Пролетарий» обычно делает судьбу через женитьбу. Осмотритесь, девушки, пожалуйста, осмотритесь. Попросту, — по счётам посчитайте своих былых «женихов»: все пристроились к титулу (очень любят) или к капиталу. Оставив простушек и бедных «с носом».
* * *
«В Петербурге не было у меня никого знакомых, — лето, разъехались. И я бродя-бродя зашла
Она заплакала и не продолжала. Он что-то с нею сделал, — вне «отдачи», что́ было бы простительно в их лета. Он ее, как мы догадываемся и ищем в долгих разговорах за полночь, загипнотизировал, и каким-то злым и страшным гипнозом, a la Гр. Расп. Что́-то с нею сделалось: она стала «сама не своя», он убил в ней страшным убийством ее душу, ее образ (кроме внешнего), ее волю. Осталась тень, скульптура прежней. Ее все любили и любят по-прежнему. Хотя «говорить» с нею что́ же: она повторяет его слова, его суждения, автоматично, безвольно,
Она — сомнамбула, лунатик. Всегда щемит сердце, когда на нее смотришь. А он вертится, нюхает, втирается и чего-то ищет, как сыщик тайной полиции «самого красного оттенка мыслей» (прежде и долго).
Вообще «личный состав службы» социал-демократии — поразителен. «Вот уж святцы».
* * *
Я взглянул и вздрогнул.
Из пука свечей, которые о. Настоятель держал в левой руке, он брал одну, другую... И, зажигая, передавал по очереди сослужащим священникам. И в момент, как тот брал, оба нагибались и цаловали друг другу руку.
Пусть это форма сейчас, и они ничего не чувствуют друг к другу, — не только «братства», но и простой дружбы или расположения. Но ведь это и не «братство», а «отцовство» и «сыновство».
«Сын мой»...
«Отец мой»...
Чужие друг другу, встретившиеся в «службе».
«В службе» встречаются чиновники: но говорят «Ваше высокоблагородие».
И военные: «делают под козырек».
И парламентеры: дают друг другу в зубы.
И журналисты: клевещут друг на друга.
Только «в церковной службе» они поцеловали друг у друга руку, «как отец и сын».
И молящиеся научились. Научились ли? «В жизни надо быть друг другу отцом и сыном», «матерью и дочерью», «братом и братом».
«Перед Христом, братие: будем как отец и сын, дочь и мать, брат и сестра».
Премудрость! Воимем!
~
«Церемония», «форма». Откуда и отчего стало только «формой»?
~
Потому что мы «совершенно
«Торжественную церемонию», однако.
Мы торжествуем и торжественно поклоняемся людям совсем другим и нам теперь уже непонятным, которые — передавая — свечу от свечи и зажженный свет от зажженного света — целовали друг другу руку в минуту передачи...
Потому что любили...
Потому что хотелось...
Это мученики — прощаясь друг с другом перед тем, как идти на арену цирка, — целовали руку друг друга и уста, и все...
Это мудрецы Платоновой Академии, в Афинах, восторгались и обожали друг друга, юноши старцев и старцы юношей, и целовали тоже руку друг у друга. «И если бы я не боялся показаться безумцем, я
Взял девку с бородой замуж и так одарил подарками, как не получала ни одна девка без бороды.
Вот старая история.
И девка-то была уже немолодая, да и сама женатая. Черт знает что́. Лысая гора. Брокен. Но он заметил, что ее жених-красавец был слаб и позволял ей лечь в постель к другому.
Сущая Лысая гора.
Так неужели на «Лысой горе» заварилась история?
— Вольно вам Лысую гору называть «лысой горой»... Все — кажущееся. Назовите ее «Садом Сладости», и она будет нравиться всем как Эдем... Паспорты перепутали.
* * *
Если бы не губы, мы старели бы, а как есть рот, то мы вечно молоды. От этого и сказано: вкусите в жизнь вечную, пейте ею оставление грехов.
* * *
