Везде — он «умер» и его оплакивают: но не только не умерла, но восстала к жизни та часть, какая у живого часто дремлет, большей частью дремлет; и которую живой прикрывает таинственным А. Он не прикрывал себя сзади, п. ч. сзади она прикрыта его телом. А с боков: именно потому, что «уснувшая» эта часть не видна.
22.1
Да не будет наслаждения «с женщиною» — будет наслаждение в одиночку. Т. е. онанизм.
И алкоголизм, и особенно
* * *
Май/начало июня 1913
Удивительно, что русского писателя русские писатели и не представляют иначе как что он, конечно, ненавидит Россию, не уважает Царя, презирает правительство и только временно сдерживается, что не делает явного «выступления». Но «внутренний образ мыслей его», конечно, «благонамерен», т. е. самый красный.
И когда он просто есть русский писатель, даже без всего «правого» в себе, — на него накидываются как на чему-то изменника. Чему и почему?
Это даже не столько трагично, только водевильно. Этот водевиль был разыгран с Чеховым. Но не удалось.
Да, конечно, если бы я почувствовал хоть каплю внутренне, про себя, молча в ночи (ненапечатанной) правды в эмигрантах и любви их к России, я на руках их принес бы в Россию и поцеловал бы руки им.
Но не верю этому, не верю! не верю!
Лжецы, крикуны, хвастуны (больше всего), тщеславны.
Великие грешники самой поганой формой греха — самолюбием.
«МЫ».
И на таких я поднял палку. «Не надо пускать в Россию».
Я мог бы любить литературу не как выражение России, п. ч. можно выражать и ее пьянство, и ее безумие, и что́ же тут любить.
А как плоть ее благородства и величия.
И ненавижу, п. ч. ее нет (т. е. нет такой литературы).
* * *
Ведь Александр Боржиа «был правильно рукоположен»...
* * *
Один чиновник рассказывал о «сих старцах», что они дремлют в заседании. Дремлют от старости, темноты и равнодушия. Он повел рукой, рассказывая (как «махнул»): «Один велел поставить у ног чашку. И вот, когда мокрота соберется к горлу, он открывал слезливые, скверные глаза и отвратительно по-мужичьи откашливался - выплевывал в чашку слюну или мокроту. Сделав это, — он опять закрывал глаза и погружался в спинку важного кресла».
Не знаю, чего «решения» этих господ стоят; и важные «постановления». Мне кажется, нужно
Верьте, друзья, Богу: и все спасется. А сейчас — наклонитесь. Делать нечего — и пусть метет ветер, куда метет.
Он только ветер...
Мне очень легко быть «стойким» в литературе: за исключением тех двух- трех умов, которых я встретил умнее (интереснее) себя, — и на этом я твердо настаиваю, — но которые не имеют никакого «признания», вся «признанная» литература мне (серьезно) представляется гораздо ниже меня стоящею, ниже
Отчего же мне не стоять твердо? Очень пугает. Человек, а несть пыль. Я все-таки человек, — ну плохой, ну иногда глуповатый. Но ведь бесспорно же, что «трясущиеся животишки» только пыль.
И я пою свою песню, как птица поутру, которую слушает только заря.
И заря хороша.
И я хорош.
Хотя бы только «воробей».
Теперешний социализм точно пьяный рвется к успеху.
Признак неуспеха и безуспешности.
Рубакин печатает под
