«Я учусь в высшем учебном заведении, откуда выходят учительницы; и вот, среди этой молодежи («соседки своих соседок». — В. Р.) я до сих пор, в течение 21/2 лет, не встретила никого, кто бы любил родину, стремился бы к тому, чтобы принести родине пользу; нет! Кругом полное равнодушие, безразличие (в лучшем случае) ко всему русскому и, с другой стороны, — презрение к России, к ее якобы отсталости ( «далеко» ли, хоть в науках, сама молодежь ушла? — В. Р.). Все русское гадко и смешно! И это будущие учительницы! Что они дадут детям?! Ни веры, ни любви к родине! А профессора (большинство) способствуют развитию враждебности и презрения к России, уже с первого курса начинают вставлять в свои лекции разные иронические словечки о России и русских».
«Простите, что письмом этим я отрываю у вас время, но нет сил молчать, а сказать некому. Если скажешь кому из окружающих, то это отношение ко всему родному, то это подпевание в унисон инородцам — волнует. Засмеют, да не станут и слушать! Но неужели же нет выхода из этого?! Ведь есть же люди, которым бесконечно дорога родина, которые болеют за нее душой?! Что́, если бы и мы приступили к активной деятельности, сорганизовались бы, объявили бы своим девизом бойкот инородцам и русским инородствующим. Не покупать у них и не лечиться у них, даже перенося неудобства; уже до этого мы дожили, что инородец нам почти необходим; а русских их прихвостней бойкотировать иначе, — при встрече с такими субъектами не подавать им руки и всячески избегать с ними общения. Неужели мы, русские, не способны на борьбу за все, что дорого для нас?! Неужели вы, который не боитесь высказывать самые горькие истины, — вы советуете терпеть? Почему вы не зовете на борьбу за родину, которую вы так любите?! Страшно за Россию, так страшно и безотрадно, что хотелось бы умереть, чтобы не видеть позора ее, унижения?! Еще раз извините меня, но нет силы молчать. Остаюсь искренно уважающая вас русская курсистка. Петербург, 1 ноября 1913 г.».
Спасибо девушке за эти дорогие строки. Они во многих пробудят брожение мысли и скажут «кое-что» и старому поколению. Русский «способ чувствовать и мыслить», который есть, — русская, наконец, непосредственность, прямо «наша русская природа», — она живет и теплится под корою новых впечатлений, навеянных из всей этой «автомобильной» цивилизации... Ах, потому и любишь церковь, что находишь в ней вековое и вечное. «Это уж, милостивые государи, не автомобиль, который вертится туда и сюда». Это слушали Ярослав Мудрый и Владимир Мономах, — и слушали без перемен, — то же\\ Пойти ко «всенощной» — то же, что пойти «в поле», — те же вечные цветы, вечные наши русские колокольчики. «Бойкотированье инородцев» (она выразилась определеннее, т.е. об одной определенной нации), за что она ухватилась «в первую голову», — моему старому уму не нравится тем, что тут мы стали бы повторять их, своих недругов, подражать их приемам, т.е. в своем роде тоже «поехали бы в автомобиле». Дело это лукавое и сложное; самою борьбою они увлекают нас на свои же пути и переделывают «русского» в «нерусского». «А я хочу быть русским» — вот нам девиз. Для этого я «по-московски» буду их изучать и наблюдать, чтобы, прежде всего, познать их и обо всем в них догадаться: без великой науки познания мы будем всегда бессильны. Но затем, в долгой работе жизни, в десятилетиях борьбы жизненной, — везде я буду «наблюдать русского человека» и «вот ему, родному, — помогать работой», помощью, дачей заработка, дачей умной книги, указанием пути. Будем пахать свои цветочки и свои поля. И хорошо обработанная своя землица выбросит чужие и враждебные тернии.
Вот. Еще раз крепко жму милой девушке руку. «Бог и привел» привести ее письмо в печати, — и, может быть, на многих оно подействует. «Русские цветочки вырастают сами собой». Они не из шелка и не на проволоке. Будем верить в русскую землю, — будем, г-жа молодежь. Земля эта добрая и благодарная. В нее именно стоит верить.
<p id="bookmark58"><strong>Приложение первое</strong></p>К стр. 369.
«Не толкуют трем сразу законов о кровосмешении, двум сразу — рассказ о сотворении мира; а Колесницу толкуют лишь одному, и только в том случае, если он уже понимает по собственному разумению».
Это в самом деле что-то странное и жуткое. Иезекииль начинает книгу пророчества своего (глава I) и повторяет потом то же самое в X главе, где мы ясно чувствуем, — и это всего раз на протяжении Библии, — что перед нами открывается самое существо Божие...
