Видишь, милая, деда Рыба пришёл проститься с тобой. И смотритель Чёртова Колеса Валентин Цирков, любитель персиков и понедельников, замер у оградки парикмахерши Аделаиды Викторовны Геллер-Швайко, стонет, поддерживая онемевшую половину лица…
Макаровна не боится умирать, давно утверждена и подписана проходка в Вечный Зоб. Жаль разве Тимофеича. Даже в Запретное не сбежит, технически не успеет прочесть заклинание над тушей. Где взять тринадцать часов, тринадцать минут? Что станет с ним, таким беспомощным, в Юдоли?
Если верить Коммутатору, не изменится вообще ничего. Божье Ничто обещал, что все исчезнем. Верить нельзя никому, правда, как и ложь, посерединке. Может, Диавол хочет перестать быть воспоминанием Бога? Или же, наоборот, самому сделаться Главным Вспоминателем.
Макаровна читает отходную молитву несъедобной. Но что-то мешает переходу.
Да причитка же на полотенце! «Бесовская связка судеб»:
Смерть – Четверица. Ипостась Сила испрашивает у Макаровны: «Мужика в Чертог тоже берём?»
«А так можно?» – мысленно спрашивает ведьма.
Ипостась Закон отвечает: «Проходка на двоих».
Старуха с утроенной силой читает: «Смертушка-Матушка!»…
Андрей Тимофеевич не заметил пропажи пальца. А пощёчины прохоровские вообще пошли на пользу, привели в чувство. Не на кладбище, а в квартире, разумеется.
Шведская стенка опустела – на полу подсохшая лужа крови. Существа нет нигде. Сапогов спрашивает эгрегор: что пропустил, пока был в отключке? Да собственно, весь ритуал мимо!
Самое интересное позади! Обидно! Не видел Сапогов, как хлестала на пентаграмму невинная кровь Бархатного Агнца, окропила чёрную обложку тетради по сопромату! Подул сквозняк нездешний, зеркало треснуло в прихожей и осыпалось. Выползли из щелей волшебные тараканы, исполнили песню Малежика «Кукушка», упали с потолка антропоморфные киргизы, объели кишки Бархатного Агнца и сделались зримы, но лучше б их никому не видеть. Распахнулись дверцы антресолей, вышли Те, Которые с Оскалом, и Тот, Кого Они Боятся. И Мир бесповоротно изменился. Непонятно только, в какую сторону…
Костя с изумлением изучает руку – вернулся Безымянный! И не высохший, который похитил старик, а самый обычный здоровый палец! Только он уже не Безымянный! У него сакральное Имя – Артур Муртян! Школы и интернаты, улицы и города, киностудии и стадионы – вся страна и Мироздание теперь имени Артура Муртяна, что отправился прямиком в гипарксис и воссел одесную Отца Небесного!
С болезненным для слуха шумом падает стул – задела халатом женщина. Странное дело, в комнате появился звук! Сапогов не понял, где и что умственно тыкнул. Оказывается, громкость была всегда, просто надо было её включить! Мог же изначально всё слушать, а не смотреть немое кино!
У плаксивого папаши исчезли усы. Сбрил, что ли? Без них лицо узнаваемо – всенародный ведущий!
Кириллов с болезненной нежностью трогает Костю за Безымянный:
– Я смогу иногда навещать тебя, приятель, чтобы повидать сынишку? – в глазах дрожат слёзы.
– Когда заблагорассудится, дяденька Кириллов! – радушно отвечает мальчишка. – Но только не в учебное время, у меня же школа, пятый класс!
– Конечно, конечно… – торопливо соглашается Кириллов, наклоняется и целует ставший таким родным палец. – Привет, малыш, надеюсь, тебе хорошо… Ему же не было больно?! – диктор взвинчен. – Маргарита, ответьте мне, умоляю!
Женщина в халате закуривает:
– Леонид Игоревич, вы сами всё видели! Он фактически сразу исчез! Никакой боли! Он улыбался, ваш Артур! Смеялся и сиял!
Лицо некрасивое, с тяжёлым подбородком, хрящеватым носом. Кожа в каких-то кирзовых рытвинах. Для эфира её пришлось бы основательно гримировать, пудрить. Зато глаза чудесные – два омута пустой доброты. Фигура высокая и нескладная. Крупные кисти с красивыми породистыми пальцами, обручального кольца нет. Мать-одиночка.
– Я говорил, что вы похожи на актрису Маргариту Терехову?
– Шутите? – усмехается женщина, разгоняет ладонью голубоватый дымок. – Она такая красавица, а я синий чулок. Тысячу раз перештопанный.
Забывшись, вытаскивает ступню из тапочка, спохватывается, что ногти-то неухоженные, с облезлым лаком; нога шмыгает в тапок, как мышь в нору.
– О нет! – уверяет Кириллов, который всё подметил. – Много общего! Облик, причёска.
– Пергидрольные кудри под Миледи… А вот вы – настоящий герой, Леонид Игоревич. Мушкетёр! Я горжусь нашим знакомством! Не представляете, какая это честь для меня – предоставить своё жилище для спасения человечества!
– Погодите! – бесцеремонно перебивает кокетничающих взрослых Костя. – Божье Ничто хочет что-то сказать!
Все замолкают и пытаются слушать. А это непросто. Божье Ничто совсем усох; в уголках нет даже сукровицы, цельный коричневый струпик. Непонятно, как вообще лепечет.
– Фук-ка фы фрафнивно! – с артикуляцией у царапины швах. – Фафно!
Но так ли уж важны слова? Очевидно, Божье Ничто прощается, уходит туда, откуда пришёл.
– Фофтя!.. Хфоть… фуефоф-фы!
– Ну да, гвоздь, – понуро опускает глаза Костя. – Уж прости…
