Ефим целит по-македонски – двумя карандашами. Опущенные божки едва успевают перехватить падающие руки.
У одного из мальчишек на лице картонный нос – как маскарад под Буратино. Но это, увы, протез, маскирующий дыру в инобытие. Тыкальщик ударом сшиб конус в сторону и теперь видит недозволенное – трансцендентное в чистом виде. У второго мальчишки от напряжения изо рта лезет земля вперемешку с багровыми дождевыми червями.
Оркестр Гостелерадио заменили гулкие тамтамы, дребезжащие бубны и какие-то очень визгливые дудки.
У карлицы тлеет лицо, словно в него плеснули кислотой. Она катается по асфальту, не в силах справиться с пожирающей её преисподней. Слабые ручонки мальчишек дрожат от напряжения, Тыкальщик куда крепче опущенных бедолаг.
Кохиноры медленно вонзаются им в глаза – одному в правый, другому в левый. Божки от боли начинают петь дуэтом: два детских голоса звучат нежно и одинаково:
Интересно, понял Тыкальщик, с кем столкнулся в поединке? Испытывает ли эйфорический ужас или тупо одержим слепой яростью? В любом случае таких глаз в его коллекции точно не было! Кохиноры окунули грифели в трансцендентное, изнаночное…
Тыкальщик, милая моя, похоже, победил. Следующий на очереди Костя. Уж не он ли и есть загадочный Бархатный Агнец?..
Что-то увесистое и тяжёлое бьёт Ефима по затылку! Голова Тыкальщика содрогается, даже слышится лёгкий хруст шейных позвонков. Ефим выпускает карандаши, оглушённо пятится на шатких ногах. Этим замешательством тотчас пользуются мальчишки – выдёргивают из раненых глазниц карандаши и бросаются на Ефима. Кохиноры с каплями запредельного на грифелях взлетают и падают. Тыкальщик едва успевает закрыть глаза. Карандаши пробивают замшевые веки маньяка, запуская Ефиму под череп запретное, потустороннее!
Тыкальщик рефлекторно прижимает ладони к лицу. Меж пальцев сочится кровь вперемешку с инобытийным холодцом. Ефим широко разевает рот, и оттуда, как из репродуктора, летят чудовищные пророчества-заклинания:
Как же глумится над Божьим миром неведомый демон из гортани Ефима!
Там, кстати, мог звучать иной текст, по-своему более злободневный, но только для нашего с тобой измерения.
Тыкальщик, как мёртвая кукла, падает навзничь; из закрытых кровоточащих глазниц торчат наружу кохиноры. Непонятно, умер или просто впал в летаргическое забытьё.
Или как спирт. Без разницы… Демоническая аудиотрансляция закончена, песня спета. Ефима к ночи обнаружат в парке. Следователи обратят, конечно, внимание, что удары карандашами нанесены через веки, – иной почерк. Но дело всё равно спишут на промысел Тыкальщика и иронию судьбы: надо же, ослепил «тёзку»! Никто в милиции и не узнает, что это и есть неуловимый маньяк. Опущенные боги и подоспевший с обломком кирпича Лёша Апокалипсис избавили мир от жестокой аномалии. Фигнер отныне будет промышлять по окраинам в одиночестве…
Рядом с Лёшей Апокалипсисом и Рома с Большой Буквы. Юроды хоть и не мертвяки, а живые души, однако тоже услышали зов Божьего Ничто. Они с сожалением и грустью глядят, как одноглазые мальчишки, у одного мятый картонный нос и дохлая кошка на плече, у второго земля во рту, волокут прочь за ноги карлицу с оплавленным лицом…
Костя слышит в голове шелестящий шёпот:
– Малыш, вспоминай нас иногда: Кхулгана, Огиона, Эстизею!..
