– Конечно нет! – успокаивает Псарь Глеб. – Мои псы питаются исключительно невидимым кормом. Глад, ищи!..
– Как же… – ворчит Макаровна. – Вынюхает он!.. Это ж Сатана, а не какая-то шантрапа…
Сапогов готов согласиться с ведьмой, но чувствует – пустота сделала охотничью стойку. Потом куда-то потянула, да так резко, что у Псаря Глеба дёрнулась рука, сжимающая поводки.
– Капитан! – кричит Псарь Глеб. – За мной! Глад взял след!..
И они бегут! Мимо корчащихся, точно черви, колдунов, затем через ворота парка прям на сумеречную улицу. Впереди Псарь Глеб, за ним расхристанный Сапогов, а последней Макаровна; переваливается, бедолага, как утка, бормочет под нос проклятия. Прохожих мало. Вот грузовик, как подбитый самолёт, продымил выхлопной трубой. Промчался на велосипеде мальчишка, на руле авоська с хлебом. Женщина выгуливает свёрток с безмолвным младенцем – не супруга ли Малежика?..
Псарь Глеб, даром что одутловат, летит словно под парусами. Это и понятно, четыре невидимых пса – чем не ездовая упряжка? А вот Сапогов уже дважды сходил с дистанции.
Кричит:
– Баста! Перекур!.. – и останавливается.
Псарь Глеб терпеливо ждёт, пока капитан отдышится. Потом подтягивается и Макаровна, потная и красная, злая как чёрт. Костерит невидимых псов:
– Сволочи блохастые! Бесов моих погрызли!..
– За мной, капитан! – вдохновенно кричит Псарь Глеб.
– Полный вперёд! – таращит глаза Сапогов.
Свернули к гаражам. Они словно призрачный посёлок посреди панельного городского массива, слипшиеся приземистые домишки со ржавыми воротами и рубероидными крышами. Да есть ли ещё там машины внутри? Может, содержимое давно выгнило – «жигули», «москвичи», «запорожцы». Пахнет мочой, бензином, тоской. Повсюду вековые надписи, осколки шифера, загадочные детали, похожие на гравицапы далёких цивилизаций. Их снесут однажды – гаражи, места свиданий и отхожие места…
У Псаря Глеба вдохновенное похорошевшее лицо. Даже косоглазие не портит. Избиение колдунов, поиски мальчишки или Сатаны – это всё для него моменты творческой реализации, и он счастлив, помогая капитану Николаю Николаевичу Башмакову (вруну Андрею Тимофеевичу Сапогову).
Макаровна о своём тревожится, вопрошает бесов:
– Вы там как, целые?! Гришка, Гринька, Гошка, Гунька, Генка, Герка?! Отзовитесь!..
Но понимает ли Сапогов, что это не просто очередные сумерки, а последний вечер Мироздания?! Чувствует ли свою великую ответственность, роковую избранность?!
Сообразно выдуманной роли, счетовод изредка командует себе или Псарю Глебу:
– Лево руля! То есть право руля!..
Сапогову ещё несказанно повезло, что Сатана в советском городе. Это же чудо, уникальное стечение обстоятельств! Окажись истукан за рубежом в капиталистической стране, никакой Псарь Глеб не помог бы. Ну, добежали до границы, а дальше что? А тут Сатана прям под боком!
Вот они – фигуры Апокалипсиса, кавалькада смерти! Чудик в клетчатом пальто и с вытянутой рукой, старик с лимонного цвета шевелюрой и шаркающая растрёпанная бабка!..
И если не мерещится, кто-то четвёртый крадётся за ними по следу; тень, похожая на Олеговну.
Улица имени лётчика-аса Нестерова. Псарь Глеб сворачивает между пятиэтажками – кирпичной и панельной. Вот двор со спортивной площадкой, огороженной забором из сетки-рабицы, вентиляционной будкой, напоминающей избушку; когда-то детской доблестью считалось залезть на неё и спрыгнуть. Окошко в ней выбито, сама будка забита мусором.
Кажется, осень пришла сюда раньше; снаружи деревья ещё в листве, а тут всё облетело, словно наступил дождливый ноябрь. На ветвях и асфальте какая-то ряска или тина, кругом лужи.
Псарь Глеб подбегает к четвёртому подъезду. Замшелый козырёк точно могильная плита, его подпирают трубы-сваи. По бокам тощие кусты и две лавки без спинок – синяя и зелёная. Водосточная труба измята по всей длине, будто не дождевая вода стекала по ней, а сыпались кирпичи; из балконов только один застеклён, остальные открыты непогоде – словно выпяченные челюсти.
Сапогов заходит в тёмное, пахнущее мусоропроводом пространство. Звонкие шаги Псаря Глеба слышны где-то на верхнем этаже.
– Квартира номер семьдесят один! – доносится сверху. – Мы у цели, капитан!
Почтовые ящики – как разорённые ячейки колумбарной кладбищенской стены. Перила липкие, покрытые застарелым смальцем от рук жильцов – браться за них противно. А сам подъезд – обычный, в меру загаженный, со следами спичек на потолке и матерными письменами, такими же обыденными, как городские мозаики со строителями или космонавтами. Вдоль стены тянутся волнистые четыре царапины, будто след когтистой лапы с первого этажа по пятый, – непрерывные, как нотный стан.
Подниматься не тяжело. Прихлынули дополнительные силы; или же это палец, точно сверхмощный магнит, возносит Андрея Тимофеевича на вершину панельного зиккурата?
Между третьим и четвёртым этажами в окошко звонко ударяется муха. Монотонный звук отрезвляет, сбивает торжественный настрой и пафос момента. Неужели замызганный подъезд хрущёвки и есть обиталище Сатаны?! Ну не может Властитель Житии-Нежити находиться тут! Но сомневаться некогда, впереди ещё два пролёта…
