Майор Эдварс — выбритый, высокий и тощий, с сильно развитой челюстью — иногда вглядывался серыми, холодными, скучающими глазами в какой-нибудь заинтересовавший его предмет и, посасывая трубку, указывал сухим длинным пальцем:
— Это что? Кому монумент?
— Памятник атаману Платову, — отвечал Константин. — Работы скульптора Антокольского. Платов — герой Отечественной войны 1812 года. Побывал у вас в Лондоне в 1814 году.
— Олл райт! — удовлетворенно кивал головой Эдварс. — А это кто?
— Атаманцы, — пояснял Константин. — Казачьи гвардейцы.
— Угу.
Когда проезжали Соборную площадь, иностранцев поразил мощный вид чугунного Ермака, одиноко стоявшего на гранитном пьедестале. Выскочив из автомобилей и саней, иностранные офицеры пошли осматривать памятник. Казалось, что Ермак глядел на них хмуро и мрачно, как на незваных пришельцев.
Гостей повезли в музей донского казачества, затем в офицерскую школу и кадетский корпус, а оттуда прямо на вокзал.
Здесь уже поджидал союзников специальный атаманский поезд, который должен был повезти их на восточный, царицынский фронт. Многие иностранные офицеры не хотели ехать. Но атаман Краснов убедительно просил их сделать ему одолжение. Краснову нужно было показать союзной миссии, в каких трудных условиях сражаются казаки на фронте. Этим он хотел вызвать у них больше сочувствия и щедрости. Сам атаман со своей свитой и сопровождал иностранцев на фронт. Как адъютант атамана Константин также был в числе свиты.
Когда наутро за завтраком встретились все, Константин среди иностранных офицеров увидел Брюса Брэйнарда. Зачем ехал этот делец на фронт, было непонятно. Расспрашивать же его об этом Константину был неудобно.
После завтрака Константин ушел к себе в вагон и стал смотреть в окно. На заснеженных полях то там, то сям лежали полуобглоданные бродячими собаками трупы лошадей и верблюдов — следы недавних боев. Местами были видны черные провалы окопов, оборванные проволочные заграждения. Мимо окон бежали разбитые снарядами красные кирпичные железнодорожные будки и казармы для рабочих. Почти повсюду мосты были взорваны.
Замедляя ход, поезд осторожно, словно крадучись, переполз по временно поставленному мосту через какую-то реку. Все вокруг, в разных направлениях, изборождено глубокими морщинами окопов. Совсем недавно, всего несколько дней назад, здесь кипели ожесточенные сражения.
Показалась станция Чир.
— Господа, — пригласил Краснов англичан и французов, — прошу вас на минутку выйти на платформу. Народ вышел вас встречать.
Константин также вслед за всеми вышел из вагона.
Посреди платформы выстроился почетный караул: на правом фланге седобородые старики, на левом — молодые, фронтовые казаки. Перед караулом, вытянувшись, топорща усы, стоял генерал Мамонтов, за ним — генерал Толкушкин.
— Здравствуйте, родные мои! — поздоровался со стариками Краснов.
— Здравия же… ваше высокопревосходительство! — выкатывая глаза на атамана, рявкнули старики.
Атаман произнес речь.
— …Пусть ваши сыновья, — закончил он, — завершают священное дело спасения славы казачьей, начатой вами.
Под крики «ура» атаман перешел к шеренге молодых казаков.
Высокий костлявый старик, генерал Пуль, посасывая потухшую трубку, стоял со своими офицерами у вагона, дожидаясь, когда атаман представит его казакам.
— Прошу, генерал, — любезно улыбаясь, обратился к нему по-английски Краснов, — принять почетный караул.
Пуль медленно стал обходить шеренгу казаков, вглядываясь в каждого, временами останавливаясь, рассматривая у казаков одежду, оружие, иногда поднимая полы шинелей, ощупывая пальцами добротность сукна. Подойдя к какому-то горбоносому, бородатому казаку, стоявшему в строю, Пуль ткнул ему кулаком в живот. Казак охнул и выронил из рук шашку. Иностранные офицеры засмеялись шутке генерала.
— Нельзя так солдату живот выпячивать, — строго поджав губы, сказал Пуль побагровевшему от стыда казаку. Краснов с нарочитой любезной улыбкой перевел ему фразу, брошенную английским генералом. И когда тот отошел, гневно посмотрев на казака, прошипел:
— Подвел, подлец!
Константин подошел ближе, взглянул на сконфуженного старика и побагровел от стыда: он узнал своего отца. Избегая его смущенного, страдальческого взгляда, он прошел мимо.
К генералу Пулю с поклонами подошли станичные атаманы ближайших станиц. С краткой речью выступил атаман Нижне-Чирской станицы, тучный, сивобородый подъесаул.
От имени генерала Пуля и всей союзной миссии ответную речь держал на русском языке еще совсем молоденький румяный французский лейтенант Эрлиш.
— Добрый казак, — нервно повизгивал он тенорком, отчаянно жестикулируя. — Слюшай меня, слюшай, пожалюста! Скоро сюда, Дон, придет много союзников. О, очень много! Придет франс пушка, придет инглиш танка, много танка… Все пойдет Москва… Москва спасать нужно. Ой, как нужно Москва. Ура-а!.. Кричи много ура-а!
Краснов, несколько смущенный бессвязной и мало вразумительной речью французского союзника, взмахивал руками, дирижируя, и по его указке до хрипоты кричали «ура!».
