– Знаете ли, когда вы вошли в гостиную, ваши плюндры произвели на меня странное впечатление.
– А какое именно?
– Мне показалось, что вы были без них!
– Не может быть! – вскричал я, осматривая свои панталоны.
– Серьезно: телесного цвета, в обтяжку… Уверен, что не одного меня поразили они, а и барышень также.
– Какой вздор!
– Да; когда вы вошли, они потупились и покраснели.
Последнее замечание окончательно меня смутило. Еще раз я взглянул на панталоны и не сомневался более в справедливости слов Гоголя. Я был в отчаянии, а он заливался громким смехом. Натешившись моей простотой, он наконец сжалился надо мною.
– Успокойтесь, успокойтесь, – сказал он, принимая серьезный вид, – я шутил, право, шутил.
Но уверения Гоголя не поколебали собственного моего убеждения, и замечание его, сказанное, может быть, и в шутку, преследовало меня, как нечистая совесть, до самого отъезда.
– Ударьте лихом об землю, – продолжал он, ложась на спину, – раскиньтесь вот так, как я, поглядите на это синее небо, то всякое сокрушение спадет с сердца и душа просветлеет.
Я последовал его совету; и действительно, едва протянулся и взглянул на небо – раздражение мое притупилось и мне захотелось спать.
– Ну что? – спросил Гоголь после минутного молчания, – что вы теперь чувствуете?
– Кажется, лучше, – отвечал я, закрывая глаза.
– В этом положении фантазия как-то сильнее разыгрывается, в уме зарождаются мысли высокие, идеи светлые – не правда ли?
– Да, сильно клонит ко сну, – пробормотал я, погружаясь в дремоту.
– Не прогневайтесь, я вам не дам спать; чего доброго, оба заснем и проспим до вечера, а между тем возьмут лодку: что мы тогда будем делать? <…>
– Долго ли вам еще оставаться в лицее? – спросил я.
– Еще год! – со вздохом отвечал Гоголь. – Еще год!
– А потом?
– Потом в Петербург, в Петербург! Туда стремится душа моя!..
– Что вы, в гражданскую или военную думаете вступить?
– Что вам сказать? В гражданскую у меня нет охоты, а в военную – храбрости.
– Куда-нибудь да надо же; нельзя не служить.
– Конечно, но…
– Что?
Гоголь молчал. Через несколько минут я сделал ему вопрос, ответа не было: он заснул. Мне жаль было его будить, и я, следуя данному совету, устремив взор в голубое небо, задумался. <…>
Тень от деревьев протянулась; зной спадал; было около шести часов. Я разбудил Гоголя.
– Славно разделался с храповицким, – сказал он, приподымаясь и протирая глаза. – А вы что делали? тоже спали?
– Нет, – отвечал я, – по вашему совету я лежал на спине и фантазировал.
– Ну что ж? понравилось?
– Очень!..
– Примите к сведению и на будущее время, глядите на небо, чтоб сноснее было жить на земле.
Переправясь обратно через реку, мы пошли к известной хате, чтобы по той же дороге возвратиться к Ивану Федоровичу. На завалине сидел Остап понурясь.
– За что вы меня так обидели, – спросил он Гоголя очень серьезно, – что я вам сделал?
– Чем же я тебя обидел? – сказал Гоголь с недоумением, посматривая на Остапа.
– Чем! жинку мою нарядили как пани, подчиваете варенухой на серебряном подносе, величаете сударыней матушкой, а мне – батьку городничего, хотя бы спасибо сказали, чарку горелки поднесли!
Остап разразился громким смехом. Марта вышла из хаты без Аверки и, усмехаясь, низко поклонилась.
– О неблагодарный! – трагически произнес Гоголь, указывая на Марту. – Не я ли обратил волчицу в ягницу?!
– Правда, правда, за это спасибо, ей-богу спасибо!.. готов хату прозакладывать, что сегодня во всем селе нет молодицы разумнее моей жинки. А где ж городничий? – прибавил Остап, взглянув на жену.
– Уклался спать, – отвечала Марта, засмеявшись.
– Вот какую штуку вы нам выкинули! – продолжал Остап. – Не знаем, что будет с нашего Аверки, а уж городничим наверное останется до смерти.
– А кто знает! может быть… – начала было Марта, но Остап закрыл ей рукою рот.
– Молчи, дура! – сказал он. – Паныч шутит, а ты, глупая баба, уж и зазналась! Молись Богу, чтоб был честным человеком – для нас и того довольно.
Остап пустился в рассуждения, острил над женой и рассказывал смешные анекдоты, как жены обманывают своих мужей. Гоголь, со вниманием слушавший Остапа, хохотал, бил в ладони, топал ногами; иногда вынимал из кармана карандаш и бумагу и записывал некоторые слова и поговорки. Я не раз напоминал ему, что пора идти, но Гоголь не мог оторваться от Остапа.
– Помилуйте, – говорил он, – да это живая книга, клад; я готов его слушать трои сутки сряду, не спать, не есть!
Наконец я почти насильно увлек его. Мы пошли по прежней дороге, через леваду, и добродушные хозяева провожали нас до самого перелаза. Марта принялась было просить у нас опять прощения, но Остап ее остановил.
– Перестань, – сказал он, – они тебя дразнили как цуцика, им того и хотелось, чтобы ты лаяла на них как собака.
Подымаясь на гору <…>, Гоголь не переставал хвалить Остапа.
– Какая натура! – говорил он. – Какой рассказ! точно вынет человека из-под полы, поставит его перед вами и заставит говорить. Кажется, я не слышал, а видел наяву то, о чем он рассказывал.
