По приезде в Хмельную Яков и словом не обмолвился, что имеет задание распутывать историю с Петей Снегиным. Он занялся сперва тем, что стал взыскивать с кулаков хлебную недоимку. Уполномоченный сельсовета разместил красноармейцев по одиночке в «надежных», как он выражался, теплых избах, а Якову отвел жилье у вдовы на самом краю села. Отряд оказался разбросанным по всей деревне, и каждый раз, когда надо было собираться, терялось много времени. Обычно осторожный, Яков на этот раз упустил такую мелочь из виду, а когда понял ошибку, то уже было поздно. Может быть, эта ошибка и привела его к гибели.
Однажды, поднявшись рано поутру, он обошел всю деревню кругом. Чуть брезжил рассвет. Яков знал, что в эту пору возвращаются с базаров спекулянты, и не ошибся. За околицей он остановил воз с рожью. Мужик, убедившись, что покупка его реквизируется, произнес в сердцах:
— Кто честно живет, не грабит, не ворует, с бандитами не общается, а за добро денежки платит, тот и пропадает. На глазах твоих мошенничества совершаются — того не видишь.
— Не вижу, — сказал Яков. — Все сразу не разглядишь. И ежели честный ты человек — помоги.
— За подмогу платят.
— Вези свой хлеб домой, так и быть. Раскрой только свои намеки.
Мужик вздохнул, долго думал, потом потрогал тугие мешки с рожью, и корысть его пересилила:
— Ты у вдовы Соломониды остановился?
— Так точно…
— У ней и Петька Снегин останавливался.
— Что ты врешь? — вскричал Яков, как ужаленный. — Кто же его к ней поставил?
— Никто. Она приветливая баба, изба у нее чистая, ребятишек нет, приезжие всегда у нее останавливаются. — Он усмехнулся недобрым смехом. — А председатель знает, да не перечит. Тоже, грешный человек, боится.
— Вот что! — произнес пораженный Яков. — Теперь ты от меня не уйдешь, покуда все не расскажешь. Ты, как видно, много знаешь.
— Нет, батюшка, не больше того, что знают все. Вечером, как ложились старые да малые спать, а молодежь еще гуляла, прошли четверо молодцов на масляной неделе ко вдове Соломониде, у которой квартировал Снегин. Пришли, вскричали «руки вверх!», забрали у него казну, а самого увели за околицу. Кое-кто из мужиков видел это, да разве признаются, притворились, будто ни глаз, ни ушей на этот раз у них не было. Потом языки чуть-чуть развязались, да и то говорят про это оглядываючись.
— Так, значит, всех больше причастна Соломонида к этому делу? — спросил Яков.
— Причастна ли, не могу сказать. Кому и знать об этом, как не ей. Когда брали Снегина, она, надо думать, присутствовала тут.
Открытия Якова были столь неожиданными, что, отпустив мужика, он долго бродил вдоль гумен и все обдумывал, как повести дело, а ко вдове пришел только с рассветом, когда та топила печку и пекла для него блины.
— Не чистое ваше селение, Соломонида, — сказал он, садясь за стол и пододвигая кринку с молоком. — Притонов много, есть где лютому врагу укрыться и схоронить концы в воду.
— Есть, батюшка, есть, — ответила она спокойно и вздохнула. — Лютого народу, что травы при дороге.
— Вот и рассказала бы, куда чаще всего молодцы похаживают? К кому добро награбленное сбывают? У кого находят привет да ласку?
— Эх, батюшка, разве расскажут об этом, лучше споткнуться ногами, нежели словом, — ответила она. — Советская власть за это стрижет, боятся…
— А ты возьми да скажи, тебе бояться некого.
— Нет, батюшка, бога гневить не стану. Нигде не бываю, никого не вижу, а ежели что услышу, так тут же стараюсь забыть.
— Слух есть, что на вашем конце деревни молодцов привечают, — продолжал Яков, но баба уже не отвечала и усиленно раздувала угольки под сковородою. — Даже и то болтают, — не унимался квартирант, — будто Петра Снегина бандиты увели ночью чуть ли не от твоих соседей.
Баба уронила сковороду и стала отчаянно тереть ее фартуком, а потом поливать постным маслом. Масло шипело, густой пар взвивался над головой у бабы. Дядя Яков заметил ее, вдруг ставшее озабоченным, лицо и переменил разговор. Соломонида сделалась молчалива, неестественно угодлива и очень осторожна в словах. На всякий вопрос один ответ: «Всяко болтают, я, батюшка, до сплетен не охотница». Это была высокая, лет под сорок кулугурка, правильные и строгие черты лица еще сохранили следы несомненной красоты, двигалась она важно и торжественно, вела себя сдержанно, по-монастырски, говорила мало, но слушала усердно. Яков знал этот староверский нрав, эти смиренные повадки, под которыми скрывались лисья хитрость и упорство необоримое. В избе у нее было чисто, чинно, прибрано, выскоблено. Целый иконостас старинных икон с дегтярными ликами угодников находился в углу, и неугасимая перед ними теплилась лампада. В кути торчали пучки сухой травы, а под ними стоял огромный сундук, окованный в железо. В нем хранилось добро, на нем она спала, а днем он заменял лавку.
