Приходишь туда, а волостные работники сидят за самоваром и с медом чай пьют. А Иван Кузьмич говорит им обязательно про то, что надлежит говорить председателю: почему не засеяна земля, почему плодятся дезертиры, и непременно найдет всему этому такое объяснение, которое понравится начальству. А когда проводит волостных представителей, и я, поверив в искренность его намерений, спрашиваю:
— Когда приступим к делу?
Он отвечает удивленно:
— К какому делу?
— Да к ловле дезертиров.
— Вот чудак, да ведь это я пошутил.
— Хороши шутки, ты говорил волостному председателю в лицо при всей компании.
— Постой, а что, бишь, я говорил?
— Ты жаловался на то, что дезертиры село смучили, и хотел организовать какие-то «тройки».
Он закатывался в смехе и махал рукой:
— Оставь бабам сказки эти… Разве с таким начальством что-нибудь сделаешь, они ничего не смыслят. Погляди на них: мед едят и хвалят за белый цвет, дескать, липового происхождения, все знаем, все видим, книги читаем, а того не понимают, что в нем наполовину пшеничной муки намешано и пущено сахарину. Кормить такую ораву чистым медом накладно.
Удивительно, как легко он постигал дух волостных требований и как ловко лавировал. За несколько дней до прибытия отряда он торопил меня с отправлением списков дезертиров в волостную комиссию и велел заседать сельской, сам же пальцем о палец не ударил, чтобы настоящим образом ловить бегунов, и даже притворялся тогда, что плохо осведомлен про них. Вообще его никогда ни в чем нельзя было уличить, и волостные работники были о нем высокого мнения. «Вот ты, Иван Кузьмич, — э н е р г и ч н ы й человек, а дезертиров развел», — говорили ему в волости. «Что поделаешь, — отвечал он бойко, — нечисть всегда плодится споро и незримо для глаза, возьмите клопа, к примеру, в щель к нему не влезешь», — и волостное собрание улыбалось. «Вот ты, Иван Кузьмич, — д е л ь н ы й человек, — говорили ему в волости, — а между прочим, у вас на селе осталась земля под ярь незасеянной». — «Что я с ними, лодырями, могу поделать, — отвечал он, — я ему говорю: засеять надо, а он отвечает: зачем мне сеять, я и кулацким хлебом проживу». И трудно было даже решить, юродствует ли он или говорит искренно. Волостные работники вздыхали, понимая, куда он метит, ссылаясь на «грехи прошлого». «Вот ты, Иван Кузьмич, — п е р е д о в о й человек, с советской душой, — говорили ему в волости, — а монашки агитацию ведут у вас на селе, какие-то аферистки читают над больными акафисты». — «А как ее разберешь, монашка она или не монашка, я с ней в бане не мылся, а облачение свое они на сарафаны променяли, — отвечал он. — Попробуй, цапни ее за сарафан, вы же скажете — обижать женщин нельзя, равноправие, свобода, дорогу бабе вперед; тронешь ее, свободную гражданку, потом горькими слезами наплачешься». И так умудрялся этот человек слыть все время «энергичным, дельным и передовым, с советской душой». Это был его талант.
Иногда намекнешь ему на несуразность его поведения, так он поглядит на тебя с сожалением, крякнет, засунув в нос щепоть табаку, и скажет:
— Ах ты, чудак-рыбак… живой живое и думает. Жизнь наша не краденая, ее беречь надо. Дал бы бог здоровья, а дней много впереди. Так ли?
Первый удар по нему был нанесен мною в связи с ревизией его денежных дел. Тогда злоупотребление общественными средствами было явлением нередким в сельсоветах, и советская власть напоминала ревизионным комиссиям, чтобы заглядывали в сельскую кассу почаще. Приближался день и нашей ревизии. Мне очень хотелось знать, как ведет запись сельских расходов жена Ивана Кузьмича. Но я тотчас же был опечален, когда услышал, что сельская ревкомиссия составлена из «глотов».
В наших местах «глотами» называли тех из отпетых мужиков, которые умели бороть мнение сельского собрания исключительно «глоткой» — несокрушимой способностью к перекорам и попрекам. Когда-то бессменно они ревизовали старост, по традиции выдвинули их и на этот раз. Это были три старика, и все Иваны.
