Вдруг раздается оглушительный выстрел на опушке леса. Отец спотыкается, взметнув бородой, и выпускает из рук оглоблю. Лицо его белеет с ноздрей, а глаза наливаются ужасом. Я останавливаю Ваську и быстро обертываюсь. Картина потрясает меня невиданным хаосом суматохи. Народ бежит вперед смятенно, как облако перед грозой, когда ждешь — вот-вот грянет гром и разразится ливень. По опушкам, огибая оплешивевший и растерзанный бор, скачут угорелые всадники, сгоняя баб, детей и подводы в одно место. Мужики изо всей мочи понукают и хлещут лошаденок, чтобы миновать беды, но перегруженные клячи только уныло мотают головами и не прибавляют шагу. Мужики пытаются облегчить лошадей и сбрасывают с дрог бревна, как попало, преграждая следующим путь и тем самым усугубляя напасти. И едущие вслед за ними, минуя заваленную деревьями дорогу, гонят лошадей в овсы и ячмени, увязают колесами в рыхлой почве и голосят от боли, жалости, от животного испуга. Люди спотыкаются о рубежи и катаются по яровому полю, лошади валятся в канавы и увязают в пухлых и широких межах, ломают ноги о бревна и оседают на месте грузно, как мешки с житом. Сваленные стволы берез издали блестят на солнце, как сугробы снега. Шустрые бабы, сбросив с плеч свои ноши и подобрав рубахи до пояса, бегут, сверкая голыми ногами по овсам, дергая за рубахи ревущих ребятишек. Расторопные всадники, преграждая всем дорогу, методично загоняют их в середину рокового круга. А круг всадников очень заметно суживается. Соленая мужичья брань, истошные визги насмерть перепуганных баб, лай собак, душераздирающий вой детишек, частая пальба, раздающаяся с разных сторон, — все это ошеломило моего бедного отца и перепугало насмерть. Две секунды он стоит неподвижно, а потом пускается бежать, но тут же возвращается обратно и любовно припадает к морде лошади. Ему ли расстаться с нею? Он ей шепчет слова утешения и преданности. Жалка, смешна, трогательна растерянная фигура этого человека, не удержавшего своего счастья. Он лезет под телегу, чтобы спрятаться, торопливо крестится, стуча зубами… произносит вслух псалом царя Давида. Вот истинные причуды страха!
Я стою и держу под уздцы старого мерина. Матерый казак мчится на меня и сразу в двух шагах, властно осаживает ретивую лошадь. Он приподнимается на стременах, изгибается в седле и изловченно достает отца ременной плеткой. Ветхая, в заплатах штанина расползается у меня на глазах, обнажая огненный рубец на ягодице.
— Барин… ваше степенство, — лепечу я, умирая от жалости к отцу, поборовшей мой личный страх, — разве вы не видите, что он по несознательности это? Он темный продукт среды, честное мое слово… Личность забитая и сугубо религиозная.
— Каждый из вас темен, когда идти к ответу, каждый из вас светел, когда грабить чужое. Савчук, — крикнул всадник товарищу, — гони баб наперед, а мужики пускай едут на подводах сзади!
Отец извивался под мордой его лошади. Он ежесекундно приклонялся к земле, стоя на коленях, подметая дорожную пыль и не решаясь подняться.
— Ну, ты! — и всадник брезгливо и ловко перепоясал его плеткой. — Азиятец…
Отец поднялся, молчал и дрожал.
Подъехал офицер. Сзади него гнали толпу баб.
— Шельмы! — выругался казак. — Все они — преступницы, ваше благородие… Всех их пороть надо.
— Они заблуждаются, — сказал офицер. — Я им разъясню…
Офицер властно махнул в их сторону рукой, и казаки начали их сгруживать, тесня конями и размахивая плетками.
Нас погнали гуртом, как баранов вдоль прясла, по пути, по которому гоняют сельские стада. Мы двигались в черной туче пыли, подобно библейским евреям в пустыне. На середине улицы остановился наш печальный табор. Офицер вычитал при полном безмолвии какой-то закон неизвестного нам Церетели, каравший за самовольный захват угодий большой поркой и тюрьмой, в законе что-то значилось еще об Учредительном собрании, которое соберется и «разрешит все крестьянские нужды». Потом он сказал:
— Социалисты прибегают к мести и террору. Другого средства борьбы они не признают. А мы — не можем расправляться с вами такими методами. Мы — люди порядка, у нас крест на шее. И вы — земледельцы, вслед за социалистами право на собственность начали не уважать. Но ведь этого нет ни в одном государстве? Сами знаете, что добро наживается в поте лица. Нельзя уравнять лентяя с трудолюбивым, умного с дураком. Двух листьев одинаковых на дереве не бывает, как двух волн на море. Всех сделать одинаковыми — это вредная утопия. Она ведет только к беспорядкам, к анархии. Не воровать надо сейчас, а жертвовать для родины… Вот вам пример: я был на одном городском собрании. Там женщины в глубоком порыве жертвовали для фронта в победы всем: деньгами, снимали кольца, серьги, ожерелья, даже кресты… золотые кресты…
