Благочинный Исидор произнес проповедь. Он напугал мужиков мучениями ада. Сотни тысяч обнищавших и обездоленных земледельцев выйдут, говорил он, с коробками спичек и с пузырьками керосина и произведут всероссийскую иллюминацию, не щадя ни домов, ни лесов, ни посевов. И тогда темным грабителям легче будет делить голую землю. Все бедствия он объяснял забвением устоев прежней жизни.
Разноликое полчище богомольцев с хоругвями и иконами опоясало собою здание волисполкома. А пленум был в разгаре. Вырабатывался проект о справедливом распределении помещичьей земли между крестьянами, вырабатывались меры по борьбе с голодом в деревне, в присутствии самих голодающих, заполнивших зал.
Вошла учительница Крутикова.
— Нас осадила толпа, — сказала она. — И мы едва ли сможем отсюда выйти живыми, товарищи.
— Пулемет работает? — спросил Бокарев.
— Работает.
— И патроны есть?
— Патронов мало.
— Идите и скажите, чтобы разошлись по домам. Нам некогда отрываться, нам надо покончить немедленно с вопросом обеспечения голодающих. Вон их сколько в зале. Сам Ильич сказал, только кажется, что это — борьба за хлеб, это — борьба за социализм.
Крутикова вышла на крыльцо. К ней подошел корниловский офицер.
— Кто вы такая?
— Крутикова.
— Вы — власть?
— Я учительница. Член исполкома.
— Большевичка?
— Нет. Беспартийная.
— Вы Советы признаете?
— А вы разве не признаете?
— Я сейчас выведу вас к толпе. Она вам скажет свое решающее слово.
Офицер толкнул учительницу в толпу, и ее подмяли под ноги.
Бокарев был тертый калач. Он дрался в пятом году на сормовских баррикадах, был на политической каторге, потом на германской войне, участвовал в подавлениях буржуазных мятежей — страшной обстановки для него не существовало. И этого волнения он не принимал всерьез. Притом же он с головой ушел в разбор жалоб просителей.
Ему доложили о гибели Крутиковой.
— В таком случае дайте залп холостыми из пулемета, — сказал он красногвардейцам. — Все мигом разбегутся, уверяю вас…
Красногвардейцы тут же вернулись и заявили:
— Представьте себе: стоят впереди всех бабы и дети. Груди выпятили: «Стреляйте, а все равно не разойдемся, пока комиссар по продовольствию не выйдет к нам». А все руководители мятежа стоят сзади.
Бокарев приказал выйти комиссару по продовольствию.
— Установки ясны?
— Не совсем.
— Сейчас у нас беспощадная борьба с хаосом и дезорганизацией. Надо успокоить буянов хотя бы обещаниями.
— Теперь ясно.
Комиссар только что вышел, как поднялся ужасающий гвалт. Кричат, что все подыхают, что хлеб из волости тайно вывозят на сторону, что «терпенья больше не хватает». Так кричали и в самом деле голодающие, их натравливали сытые сзади. Ничего больше нельзя было расслышать или толком понять. Комиссар сошел с лестницы и приблизился к первому ряду. Первый ряд отхлынул в испуге. Кто-то крикнул:
— Он с бонбой.
Продкомиссар вывернул карманы и поднял руки: оружия, мол, нету. Сзади набросили на него петлю и поволокли внутрь круга. Что там было — никто не знает.
Сторож Вавила пришел белее снега и сообщил пленуму, что красногвардейцев разоружили, что они ходят в толпе раздетые.
— Где военком Мякушко? — спросил Бокарев.
— Мякушко женился на поповне и теперь справляет свадьбу, — ответил сторож.
— Разложенец. Снять его с работы, — приказал Бокарев. — Я сейчас сам выйду.
Он сорвался с места и двинулся к двери, но жалобщики и просители — вдовы, сироты, инвалиды, батраки, из боязни, что он уйдет и не закончит приема, загородили ему выход. Ругались, жаловались, всхлипывали и рыдали. Бокарев оглядел весь этот растерзанный люд и, забыв про опасность, вернулся к столу.
— Придется тебе, Митя, успокаивать народ, — сказал он. Митя Костыль был, как известно, малограмотен, но он, не умея даже расписываться, умел долго и пламенно говорить. Он заведовал у нас отделом народного образования. И он заявил себя отличным организатором. Он уже успел спустить на село инструкцию для всей интеллигенции, чтобы немедленно обеспечили население культурно-просветительными мероприятиями. Уже готовились спектакли, уже перевозились помещичьи библиотеки на деревню. Уже собирались старые буквари для ликбезов. Митя был прирожденным трибуном. Еще в окопах он выступал перед массой и увлекал ее. Он был тогда членом Совета солдатских депутатов. Не прочитав за всю жизнь ни одной книжки, он носил в душе безотчетную страсть к просвещению, страсть человека, выстрадавшего это убеждение путем горького опыта бесправной своей жизни. А опыт был у него вместительный, хватило бы на десять жизней. Бокарев на него надеялся и считал, что Митя обладает магической силой слова.
— Поди и докажи, — сказал Бокарев, — что они на поводу у врага, который несет ахинею, дескать, большевики штыками угрожают крестьянству. Докажи, что девяносто процентов солдат из крестьян, штыки эти в руках у самого крестьянства, и в этом наше счастье. Только ты и сможешь доказать это.
Через минуту воцарилась тишина на площади.
