— Когда получили такую радостную весть в холодных и сырых окопах — пал кровопийца Николашка, — возглашал Митя, — то все мы, солдаты, невыразимо хлопали и целый день только и делали, что обнимались, что я не знаю, как и описать. Но нашлись и тут неожиданные люди, что горько печалились по бывшему венценосцу кровопийце Романову. Кто такие эти плакальщики? Это был не кто иной, как наш ротный командир-золотопогонник, который стоял среди нас и долго-долго плакал о старой царской власти и нахально сказал, что, может быть, придется еще нам, братцы, не только плакать, но и бороться за эту свергнутую власть всурьез и даже надолго… И не стерпя, мы стерли его с лица земли. Вот такие люди, дорогие мои земляки, не должны теперь уйти от правосудия. И они есть среди вас тоже, есть, я знаю, это волки в овечьей шкуре. Доглядайте до них, разбирайтесь в них, и вы ужаснетесь их кровавым помыслам…
— Митька их всех разнутрит, — сказал Бокарев и продолжал работать. За окнами стояла торжественная тишина. Даже колья, вилы и лопаты мужики сняли с плеч и попрятали. Одни хоругви горели на солнце.
— Считайте меня, как хотите, но я скажу, что в наши деревни большевистский дух еще не проник, — сказал Бокарев. — Они даже не различают партий. А страна находится в критическом положении. Страна некультурна. И вот предстоит нам взвалить на плечи свои эту невероятную тяжесть.
— …И вот опять я, товарищ председатель, у разбитого корыта, — продолжал проситель, инвалид из соседней деревни. — Здоровья нет, работать не могу. Причитающееся вспомоществование не выдают. Неужели в награду за это, за беспокойную мою службу мне вечная голодуха? Неужели не можем мы поскорее потолкать тех, кто мешает ходу наших действий, кто глядит в сторону Кольки Романова? Рубахи и той нет, стыд прикрыть печем.
Инвалид отвернул полу затасканной шинели и показал серое свое тело. Рубахи и штанов в самом деле не было. Бокарев взял на заметку этот случай и опять прислушался. Он был влюблен в Митю. Он был убежден, что с Митиной головой быть тому вскоре губернским комиссаром.
А Митя исступленно возглашал:
— Вот она стоит вдова, стоит и горько плакает, терпенью конца нету, измучена холодом, истерзана голодом и вдобавок лишилась мужа. И вот ей надо дать хлеб, и вот председатель Бокарев сидит и ломает голову: кому дать хлеб, взятый у пауков нашей волости, которые не пропитаны сочувствием к беднеющему классу, а наоборот, точат его и точат. Вы — темная масса, и я полон желания внушить вам понимание нашей программы, вам — отстающему и забитому крестьянству.
Митю со всех сторон окружили бабы и девки и никого из мужиков не подпускали к нему. Бабы-солдатки плакали, утирая подолом слезы.
— И вот я — испытавший в окопах то, чего грешник и в аду не испытывает… и из меня земля взяла все соки и силы человеческие… А вы говорите: большевики — это хищники, подкуплены немецкой сворой. Вы подавали голоса в учредилку за кадетов, за попов, за социалистов, но эта тропка против нас. И вот вы за нашу правду возьмите меня и убейте. Ну, убивайте, — он укрепил костыли и поднял кисть единственной руки. — Мое дело сказать, что по правде и по науке мы, большевики, должны восторжествовать… И я говорю вам это исключительно для наставления вас на правильный путь.
Бабы были покорены. Бокарев был спокоен.
Инвалид не унимался.
— Как ужасно, товарищ Бокарев, жить среди такого народа нам, фронтовикам, — продолжал инвалид. — Как ужасно слушать клевету, напускаемую на нас, страдальцев окопных. С разбитой душой приходится жить, когда вся эта грязь бросается на нас, но она должна быть поворочена на тех, которые мутят народ и втягивают даже бедноту в ужасную авантюру. Надо выколоть всех своих внутренних врагов немедленно и без остатка.
— Гнилая интеллигенция, — обозвал его Бокарев и засмеялся. — Конечно, я тебя понимаю. Из терпения вышла окопная му́ка солдата. Но хладнокровие — первое условие в работе.
— Во сне снится, что летит аэроплан или снаряд — вскакиваешь и кричишь…
— Вот погоди, из сел мы сделаем коммуны. И ты тогда успокоишься. Да. А нервничать, братец, нам сейчас некогда.
В зал доносилась речь Мити с площади:
— Я с раскрытой душой обращаюсь к вам в этом темном уголке деревни. Я — солдат, проживший три года в окопах, трижды раненный, без ног и без руки и только сейчас уволенный в бессрочный отпуск для поправления здоровья… Приехавши домой, я сразу увидел, что о поправлении здоровья не приходится и мечтать, а надо искоренять прежде всего многоголовую гидру контрреволюции…
— Понимает установочку, — сказал Бокарев присутствующим. — Умеет достигать соглашения со середняком, опираясь на бедноту, объявляя войну кулачеству. Умеет, Костыль…
— А они — пузаны, не слыхавшие сроду снарядов, забыли страдающее человечество, — продолжал Митя с неиссякаемым воодушевлением, — поэтому я вас уверяю: уходите по домам. Не верьте слухам, что середняка большевики будут обижать. Мы уничтожаем царизм, уничтожим и богачество. Но середняк — наш друг, бедняк — опора. И все на борьбу с деревенскими буржуями…
