Юность полностью

У Якова было совсем испорченное зрение от вечной мастеровой работы по темным углам, и он не мог читать даже газету. Кроме того, он и не был приучен к этому. Знания о политике, об общественных событиях он получал прямо из райкома, а из непосредственного обращения с народом извлекал мудрое познание своих сограждан. Это был человек, не терпящий ничего книжного; может быть, поэтому отношение его ко мне было всегда двойственное: любовно-ироническое. Он и не понимал меня в роли книгочея, и смеялся надо мной, и удивлялся моему пристрастию к печатному слову. Надо прямо сказать, что систематически читали в ту пору газеты на селе только я да мой приятель Вася Долгий. Я всегда был в курсе дела, и Яков от меня кое в чем зависел. Например, он любил слушать, когда я читал вслух. Однажды, в свободную минуту, сев перед печкою (он любил глядеть, когда трещали дрова, угольки выскакивали на пол и надо было сгребать их на железный лист), он спросил:

— Что пишут, читарь? Где чех, француз, англичанин? Нет ли каких распоряжений губкома? Не обмолвился ли он про нашу комитетскую работу?

— Пишет «Волжская коммуна», — ответил я, — что чрезвычайные уполномоченные военно-революционного комитета, посланные на места для контроля за властями, нашли в некоторых районах повальное пьянство, море самогону, государственный хлеб сложен без навесу, он гниет под дождем, он расхищается, стал прорастать. Молотилки, взятые у кулаков, бездействуют, приставленные к ним люди спекулируют хлебом…

— Понятная картина, — размышляет он вслух. — А кулаки бедноте угрожают: ежели не откажетесь от комитетов, то вам ни фунта не продадим, покупайте, где хотите, а ежели откажетесь — пожалуйста, только керенки готовьте. Понятная картина. Да, распускают слухи, что Нижний взят, что в Арзамасе чехи. Нелегкие, брат, дела, надо быть на страже. Заканчивается молотьба хлеба, как бы нам и здесь не проворонить. Глядишь, кулак скинет хлеб на рынок. Сегодня я проходил улицей и видел, что Ишаков у телеги колеса подмазывал. К чему бы это?

— Завтра базар.

— А зачем ему, когда весь хлеб его немолочен?

— Вот этого я не знаю.

— Ты не знаешь, так я знаю. Слышно, что на базарах хитрые мужики спекуляцией занимаются. У кого деньги водятся, тот всех раньше приезжает на постоялый двор, куда привозят хлеб сбытчики, скупает его да потом и дерет с нашего брата втридорога. Ишаков деньгу имеет, крепкий мужик, Хотя и тихоня. Но я тоже птица стреляная. Вот тебе мой приказ: поезжай на базар, погляди, кто там есть из наших… Ты маленький, щупленький, сойдешь за мальчугана, а меня сразу заметят.

Да, Яков все знал. Он знал наперечет имена, прозвища и фамилии всех жителей села, характеры мужиков и повадки баб, их склонности и достатки. Он знал, какая у хозяев сбруя, крепки ли телеги, каков будет у каждого урожай, много ли яиц снесла им курица, сколько у них денег, какие наряды носят их девки, кто из вдов тайком шинкарит самогоном и к каким солдаткам ходят холостые парни. Бывало, сидишь подле комбедовских «дел» (а их было не меньше дюжины: «Учет продовольственных запасов всех крестьянских хозяйств», «Учет продовольственных излишков», «Выявление скрытых запасов продовольствия», «Снабжение бедноты продовольствием из излишков других хозяйств», «Доставки излишков на ссыпные пункты», «Организация посева и охрана его», «Борьба с мошенничеством и спекуляцией» и т. д.), сидишь, дурея от канительного разбора мелких жалоб и составления предметных списков, и скажешь невзначай:

— Василий Береза стал задними воротами выезжать на лошади. Что бы это значило? Передние все время на запоре.

А Яков отвечает:

— У него, наверное, корова отелилась, а теленка держит во дворе и боится, чтобы его не увидели.

После этого кто-нибудь из членов комитета шел к Василию Березе и брал теленка на учет. Или, бывало, вымолвишь:

— К соседу бондарь пришел. Сосед заготовил капусты уйму, видно, кадки нужны.

А Яков добавляет:

— Знаю я эти кадки, эту капусту. Твой сосед — жулик, сходи-ка, Цепилов, в баню к этому соседу да расскажи, что увидишь.