— Упрямиться сейчас нечего, сразу победить его нельзя. Чем маяться, так лучше отступиться, — сказал он, — надо сохранить нам свой народ. Ребята, спасайся, кто может, оружие берите с собой. Ты оставайся в селе, Сенька, ты несовершеннолетний и щуплый на вид, тебя не тронут. Или притворись, что с комитетом не хочешь заодно. В этом деле лучше гнуться, чем переломиться. Ты нам будешь на селе полезнее.
Беднота и весь советский актив волости побежали в леса, прятались в оврагах, шалашах, в стогах сена, в овинах и в сараях. Иван Кузьмич, чтобы не занимать определенную позицию, уехал на эти дни на свою мельницу и там отсиживался. Яков о нем сказал вернее всех:
— Хитрец, этот не поет, не свистит, не сидит, не пляшет, не идет и не везет… Ни туда, ни сюда, ни взад, ни вперед, ни в бок, ни в сторону.
В нашем селе наступило безвластие, как, впрочем, и во многих других. А между тем, Иван Иванов уже двигался со своей армией к Дубовке, и все деревни, встречающиеся на пути, тотчас же полонил. Он только успевал ставить кресты, а на крестьян сыпались приказ за приказом из его штаба, в который уже стягивались белые офицеры. Приказ вернуть со ссыпных пунктов весь хлеб богачам обратно. Приказ отнять у бедноты сельхозорудия и раздать хозяевам. Приказ арестовать продовольственные отряды, которые работали в селах. Приказ отменить твердые цены на хлеб и установить вольную торговлю. Приказ расстрелять некоторых комбедчиков, убежавших из сел и не разоружившихся. Я не знаю, читал ли кто-нибудь эти суровые приказы, кроме нас — секретарей сельсоветов и комбедов, потому что законные власти в селах считали себя как бы упраздненными, а новые еще не успели появиться на свет. В тех места, которыми проходила армия, Хренов на скорую руку назначал старост и тут же двигался дальше. Двигался по всем правилам военного времени. Был у него обоз, были сестры милосердия — пяток мобилизованных учительниц, были интенданты, были агитаторы. Я помню, как эта армия проходила нашим селом. Сам Хренов остановился у каменного дома Онисима. А Онисим Крупнов стоял с иконой у ворот и с хлебом-солью на тарелке. На нем была новая сатиновая рубаха, гладко облегавшая его живот. Наша комитетская вывеска еще красовалась на его доме.
— Где ваши комитетчики? — спросил Хренов, подъезжая к Крупнову на верховой лошади.
— Все, как один, сбежали, ваша милость, — ответил тот, кланяясь, — ни одного жука в деревне.
— А ты куда глядел? Куда глядел народ, мужики?
— Мы с голыми руками бессильны… У них ружья, ваше благородие. Чистые дьяволы… Ни огнем их не пронять, ни молитвой.
— Тебя назначаю старостой села. Принимай власть с сегодняшнего дня.
— Увольте, — залепетал он, — стар стал…
— Не стар, а трусишь.
— Побаиваюсь, ваша милость, нечего греха таить… Они сегодня же меня подстрелят, как только вас не будет, они подкрадутся ко двору и ахнут. Настоящие разбойники.
— А я тебе говорю — ничего не будет. Их песенка спета. Дать ему дробовик для обороны, — обратился он к ординарцу. И подали Онисиму дробовик.
Крупнов упал на колени и залепетал:
— Батюшка, ваше степенство, оставьте на селе охрану, красного петуха пустит гольтепа. Не вру, вот те крест сниму да поцелую. Места наши темные, леса да овраги, под каждым пнем да кустом мошенник лежит.
— Стыдись, — сказал Хренов недовольным, укоряющим тоном, — весь народ за тебя и за нас стоит горой. Не сегодня — так завтра законное правительство в Москве будет, а ты хнычешь. Тебе ли на селе бояться гольтепы? Эх, голова садовая, все мужики с тобой, глянь-ко, — указал он на выглядывавших из окон соседей, — шапками, так и то их закидаете. Итак, ты будешь старостой.
И, заметя комитетскую вывеску на доме, брезгливо приказал:
— Сорвать!
Хозяин бросился во двор за лестницей и при всех сбросил нашу вывеску на дорогу. Такая же участь постигла и все журналы и все бумаги комитетского шкафа. О бумаги, о журналы, — милое изделие моих рук, плод ночей бессонных! Они летели на дорогу, кружась в воздухе, и толпа хватала их на лету и рвала на части или набивала ими карманы, вместо курительной бумаги. Сколько было труда вложено в составление ведомостей и списков. Кроме того, тут были описи имущественного положения крестьян и наши комитетские протоколы и секретные предписания из волости. Все, все погибло тогда…
На прощанье Хренов приказал новому старосте:
— Расставь сторожей на ночь. Блюди свою волость строго и жди дальнейших перемен.
И армия двинулась дальше. Ночью я вздыхал на сеновале и не смыкал глаз. Сердце мое болело. По разумению своему я считал дело наше почти потерянным, а сообщение о взятии Симбирска не выходило у меня из головы. Мне было до смерти жалко Якова — эту бескорыстную и справедливую душу. Вдруг кто-то тихо стукнул подряд три раза в наши задние ворота. Это был наш комитетский пароль. Я вздрогнул от неожиданной радости и высунул голову в окошечко. За воротами стояла женщина, как можно было догадаться по фигуре.
— Что скажешь, Марья? — радостно прошептал я, — Где Яков? Что с нашими? Куда пошли белые?
