Я не ошибся, это была действительно Марья, вдова, живущая в крайней избушке у самого оврага. Она не могла изменить нам или забыть того, чем был для нее комитет.
— Яков в Дунькином овражке, — сказала она, — и все наши там же. Яков просил меня вызнать, что делается на селе, а тебе приказал сейчас же бежать в деревню Хмельную да у своих выяснить, что с ними стало. А ежели кто есть в живых, чтобы в Дунькин овражек все собирались.
Женщина моментально скрылась между яблонями. Ко двору подошли надзиратели и громко застучали в колотушку: знай, мол, что новое начальство зрит и в темноте. Я выждал, когда сторожа отошли в другой конец села, и тихо вышел за задние ворота. Я был исполнен необыкновенного подъема, опасности не страшили меня, — подумать только, какое мне доверили большое дело! Я отправился в дорогу босой и не шел, а летел, изредка останавливаясь для передышки. Деревня Хмельная стояла в пяти километрах от нашего села, то есть в получасе ходьбы, моей ходьбы, парнячьей. Ночь была тихая, темная, беззвездная. Кругом все было черно, только смутные просветы неба кое-где выбивались из-за обложивших небо туч. В трех шагах уже ничего нельзя было разобрать. Я шел долом по высокой траве, мимо кустов ракитника, то и дело спотыкался о них и в кровь изранил себе ноги. В деревне Хмельной стояла абсолютная тишина. Не слышно было колотушек. И ни одного огня. И ни одного шороха. Даже не тявкали собаки. Это, знаете ли, скверный признак в деревне. Я направился к избам знакомых комитетчиков. Я постучал в сенцы первой, мне никто не ответил. Несколько раз я принимался бить по дверцам кулаком и ничего не добился. Пробовал даже барабанить по окошкам — ответом опять было одно только молчание. Я прислонился лицом к стеклу и увидел, что в избе никого не было. Полати, печь и пол были пустые. Только после того я убедился, что двери сенцев были заперты на замок. Я знал, я чувствовал, что иначе не могло быть. Я обошел пять или шесть таких знакомых хат, и все они были заперты снаружи.
Невеселые мысли овладевали мной. Надо было полагать, какую «работу» провел здесь Хренов. Я направился к избе самого председателя комбеда. Дверь в сенцы была открыта. Я вошел и наступил кому-то на руку (в наших местах взрослые любят спать по летам в сенцах или на крылечке). Я зажег спичку и увидел несколько тел, сваленных в кучу, как попало. И вот я бросился опрометью из сенцев и не помню, как пробежал вдоль всей деревни. На околице, перед самым выходом в поле, я упал от усталости и ужаса на сырую землю. Я пролежал тут около получаса, и когда проходил через воротца деревенского выгона, то наткнулся на людей. Они были подтянуты к перекладине за веревки, ногами чуть ли не касались земли и производили впечатление людей, вытянувшихся перед грозным начальством. Зажмурившись, я бежал полем напрямки к Дунькиному овражку. Я спотыкался о рубежи, оступался в межи, путался в кустах жесткой полыни и все время держал руки наготове, вытянув их вперед. Я разыскал Якова и всех своих под ракитовым кустом, окруженными со всех сторон сухим валежником. Получилось что-то вроде изгороди, которая сигнализировала о приближающемся враге. Чтобы пройти к засаде, приходилось наступать на валежник и производить характерный и явственный хруст. При моем приближении комитетчики были уже начеку, и я услышал твердый голос Якова:
— Говори, свой или чужой, или стреляю.
— Свой, — ответил я, — чуть жив иду.
— Ах, ты, Сенька, всполошил нас… иди, рассказывай, ждем тебя, как манну.
Я рассказал им о всех событиях истекшего дня, нарисовал картину, потрясшую меня в деревне Хмельной.
— Много они нашего брата погубят, — сказал Яков, — но все это напрасно пролитая кровь. Несерьезный они народ — офицеришки, ихние вожаки. И мужики понимают это. Теперь нам надо соединиться со всех волостей, чтобы встретить бунтарей с почетом, когда погонят их от Дубовки. Давай, Сеня, бегай по соседским деревням, узнавай, где наша братия. Тыл назавтра будет наш, а там поглядим, что дальнейшее покажет. Может быть, пойдем на Хренова развернутым фронтом.
Неистребимая вера была у Якова. Я уснул после этой встречи глубоким сном, невзирая на кошмарные картины, которые увидел в Хмельной.
«Посмотрим, — сказал слепой, — как будет плясать хромой».
