На столе лежал сложенный лист бумаги, которого я там точно не оставлял.
Я развернул бумагу. Это оказалась записка от Ирены.
Привет, Карл Уве!
Мы с Хильдой решили тебя удивить и пришли в гости. Пока ты был на тренировке, мы тут у тебя отдыхали. Посмотрели твои пластинки. С ума сойти, сколько у тебя их. Ну да. Вижу, у тебя и вещей прибавилось, а в прошлый раз, когда мы заходили, их меньше было. Рада за тебя.
Кажется, ты очень хороший, и я надеюсь, что мы с тобой познакомимся поближе. Я по тебе скучаю — все хожу и думаю, как бы с тобой опять встретиться. Ну, значит, в следующий раз, потому что нам уже пора.
Обнимаю, целую,
Они что, просто взяли и вошли ко мне в квартиру?
Да, похоже, так оно и было.
А потом они ушли?
Я открыл дверь, вышел на улицу и огляделся — вдруг они только что вышли.
Нет, никого.
Лишь шум моря, давящее серое небо и пара темных фигурок на дороге далеко внизу.
Я вернулся в квартиру, сварил целую упаковку спагетти и пожарил всю оставшуюся в холодильнике картошку и вскоре уселся в гостиной перед дымящейся горой спагетти и румяной поджаристой картошки, щедро полил все это кетчупом и жадно проглотил. Чудесно. Потом я сварил кофе, поставил первый альбом
Я писал повесть, основой которой послужил увиденный мною тем летом сон. Я будто бы лазал по сетке, растянутой в разные стороны. Сетка была слегка скользкой, но толстой и прочной, словно из огромных жил. Оказалось, что эта сеть находится в моем собственном мозгу. То есть не мысли были во мне, а я — в мыслях. Сон был совершенно невероятный, но на бумаге он превратился в ничто, поэтому я смял листок и выкинул его, после чего перевернул пластинку и начал заново. Я опять описывал сон, и в нем я тоже оказался в темноте, но, в отличие от первого сна, здесь темноту расцвечивали пятна костров. Я шел, а вокруг меня горели костры. С правой стороны высилась гора, передо мной чернело море, и все, больше ничего не происходило, и все это я описал.
Но нет, у меня опять не вышло ничего путного!
Костры во мраке, большая гора, бескрайняя равнина — во сне все это выглядело грандиозно!
А на бумаге так себе.
Я пересел на диван и начал писать дневник. Надо работать над тем, чтобы вытаскивать чувства изнутри наружу. Но как? Проще описывать то, что человек делает, но этого, думаю, недостаточно. С другой стороны, Хемингуэй так и делал; подняв голову, я посмотрел на высящиеся над фьордом горы, — но мне, по крайней мере, здесь нравится. Кто бы мог подумать? И еще я познакомился с девушкой. Очень милая. По-моему, у меня все шансы есть. Рок-н-ролл!
Вечер едва наступил, как этажом выше хлопнула дверь. Послышались шаги, тяжелее и увереннее, чем шаги Туриль, и я вспомнил — она же говорила, что сегодня возвращается ее муж. Надо мной началась совсем другая жизнь. Они смеялись, включили музыку, а когда я лег спать, они стали трахаться прямо у меня над головой.
О, их хватило надолго.
Она кричала, он стонал, до меня доносился ровный мерный стук — наверное, это кровать стукалась о стену.
Сунув голову под подушку, я силился думать еще о чем-нибудь.
Бесполезно, иначе и быть не могло, ведь я знал ее и представлял, как она выглядит.
Наконец все стихло. Я задремал.
Но немного погодя они опять начали.
Я перелег на диван в гостиной. Меня как будто обволокла темнота. Ожидание, зародившееся, когда я думал, что у нас с Иреной что-нибудь выйдет, обрушилось и, подобно старой шахте, с грохотом полетело вниз.
У меня не получится.
Мне восемнадцать, я работаю учителем, у меня есть собственное жилье и не по возрасту огромная коллекция пластинок, причем только хороших. Я отлично выгляжу, иногда, когда я надевал черное пальто, черные джинсы, белые кеды и черный берет, меня можно даже принять за музыканта из какой-нибудь группы. Но что толку, если я не способен сделать то единственное, чего действительно хочу?
Наконец они утихомирились и сон, словно ребенка, унес меня прочь.
