Съездив на Рождество домой, Нильс Эрик привез с собой снаряжение для дайвинга и весной, облачившись в гидрокостюм, шел на причал, надевал маску и ласты, подсоединял баллоны, брал в руки гарпун, садился на край и соскальзывал в чистую, прозрачную воду, превращаясь в зыбкую фигуру, а потом исчезал совсем, но спустя десять минут снова выныривал с рыбой на гарпуне, которую он варил на ужин.
Действительно ли все это было?
Он правда после уроков бил гарпуном рыбу?
Я никогда не возвращался туда, но иногда вижу об этом кошмарные сны, по-настоящему жуткие ночные кошмары, как я спустя все эти годы возвращаюсь в деревню, просто возвращаюсь, и все. Очевидно, само это уже страшно.
Но почему?
Разве там случилось что-нибудь жуткое? Или я сделал что-то, чего не должен был делать? Нечто ужасное? Помимо того, что напивался и бродил ночью по деревне?
Однажды я написал роман, действие которого происходит там. Написал на одном дыхании. Про соотношение вымысла и реальности я даже не задумывался, потому что, пока я писал, передо мной открывался мир и в этот миг он значил для меня все, отчасти состоя из описания подлинных зданий и людей, например, школа в той книге — это та самая школа, где я работал, а отчасти из придуманного, и лишь когда роман был закончен и опубликован, я задался вопросом, как его воспримут там, на севере, те, кто знаком с этим миром и знает, что в нем правда происходило, а что — нет. От этого я порой просыпался по ночам. Ведь не из головы же я взял эту историю? Как раз наоборот — она сама влезла мне в голову. Я год проработал там учителем, и когда временами я с радостью шел утром в школу, то это потому, что там была она.
Она, Андреа.
Взгляд, рука, упершаяся в лоб, маленькая, покачивающаяся ножка, ребенок, в котором жила женщина, в которой жил ребенок и рядом с которым мне так нравилось находиться.
Так было в ночные месяцы, и так было, когда проклюнулся свет, сперва холодный и сверкающий, а после долгий и незаметный, полный тепла. Снег на дороге растаял, огромные сугробы на обочинах съежились, на футбольном поле проглянули маленькие проплешины посыпанной гравием земли, а с крыш и холмов, журча, полилась вода.
В людях как будто бы тоже пробудился свет. В каждом кипела радость и возбуждение.
На одном из уроков Андреа и Вивиан вручили мне диплом. Я победил в номинации «Самый сексуальный учитель в школе».
Я повесил диплом на стене в классе и сказал, что соперников у меня маловато.
Они рассмеялись.
Через несколько дней, когда солнце висело прямо посреди бездонно-голубого неба, я велел им выйти на улицу и описать все, что они увидят. Пойти можно куда угодно, написать что угодно, единственное условие — описать то, что они видят, так, чтобы текст получился не меньше, чем на две страницы.
Кто-то отправился в магазин, другие уселись на солнце возле школы. Я зашел за школу и закурил, глядя на футбольное поле, где снег почти совсем стаял, и на сверкающую воду фьорда. Подойдя к нескольким ученикам, я спросил, как продвигается работа. Прищурившись, они посмотрели на меня.
— Хорошо продвигается, — ответила Андреа.
— Вот идет Карл Уве, — медленно, словно диктуя сама себе, проговорила Вивиан, одновременно выводя ручкой в тетради буквы, — он очень сексуальный.
Андреа отвела взгляд.
— По крайней мере, Андреа так считает, — добавила Вивиан.
— Глупости несешь, — сказала Андреа.
Обе они посмотрели на меня и улыбнулись. Куртки они обвязали вокруг талии и сидели в одних футболках, с голыми руками.
Меня переполняли те же чувства, что и той весной, когда я сам учился в седьмом классе. Мы гонялись за девчонками, а схватив, задирали им футболку и трогали грудь. Девчонки вопили, но не особо громко, так, чтобы учителя не слышали.
Чувства переполняли те же, однако все остальное стало иным. Мне было не тринадцать, а восемнадцать, и я был не их одноклассником, а учителем. Моих чувств они не видели, и о том, что бурлит у меня внутри, не знали. Я, их молодой учитель, только улыбался.
— Ваши работы я хотел бы прочесть на уроке вслух, — сказал я, — поэтому советую подбирать слова с бо́льшим тщанием.
— Тщанием? — не поняла Вивиан. — Это что значит?
— Когда вернемся в школу, загляни в словарь, — посоветовал я.
— Вечно вы так, — сказала Андреа, — со своим словарем. Загляни в словарь да загляни! Чего бы вам просто не взять и не объяснить?
— Он и сам не знает, — съехидничала Вивиан.
— У вас еще пять минут, — сказал я, — и возвращайтесь.
Я направился к дверям, слыша, как они смеются, и сердце мое переполнилось теплом к ним, впрочем, не только к ним, а вообще ко всем деревенским школьникам и всем людям в мире.
Такой был день.
Спустя одиннадцать лет я сидел в кабинете в нашей первой квартире в Бергене и отвечал на мейлы, когда зазвонил телефон.
— Алло, это Карл Уве, — сказал я, сняв трубку.
— Привет, это Вивиан.
— Вивиан?
Едва она назвала свое имя, как внутри у меня все похолодело и почернело.
— Да. Вы меня помните? Вы у нас учителем были.
Никакой обиды в ее голосе я не услышал. Я вытер вспотевшую ладонь о штанину.
— Разумеется, помню! — сказал я. — Как ты поживаешь?
