Там стояли скамейка и стол, и папа часто сидел там летом, как обычно закинув ногу на ногу, чуть сгорбившись, часто — с газетой в руках, зажав между пальцев тлеющую сигарету.
Они смеялись. Ее голос высокий, его — пониже.
Я встал и подкрался к окну.
Небо заволокло дымкой, словно на тон затемнив его, но солнце все равно светило, а воздух в саду дрожал от жары.
Я открыл окно. Они сидели на скамейке, облокотившись о стену, подставив солнцу лица и прикрыв глаза. Когда они увидели меня, то выпрямились.
— Это ж наш Каркуве там наверху, — сказал папа.
— Доброе утро, ранняя пташка! — сказала Унни.
— Доброе утро! — Я поставил окно на ограничитель.
Было в их интонации что-то обнимающее, словно мы тут втроем, вместе; и мне она не нравилась. Неправда, это они вдвоем, а я — один.
Но амплуа бунтующего подростка нравилось мне еще меньше. Я ни за что на свете не хотел давать им повод для укоров.
Съев на кухне несколько бутербродов, я тщательно за собой убрал, стряхнул крошки с тарелки и со стола в мусорное ведро под раковиной, принес из комнаты плеер, зашнуровал ботинки и вышел на улицу.
— Я отойду ненадолго, — сказал я.
— Давай, — согласился папа, — к какому-нибудь приятелю в гости?
Он не помнил по имени ни единого из моих приятелей, даже Яна Видара, с которым я дружил уже три года. Но сейчас он сидел рядом с Унни и пытался вести себя как добрый и понимающий отец.
— Да, наверное, — сказал я.
— Мне завтра надо вещи перевезти. Хорошо, что ты тут, поможешь потаскать тогда, если понадобится.
— Разумеется, — сказал я. — Ну ладно. Давай, пока.
Ни к какому приятелю я не собирался. Тем летом Ян Видар работал в пекарне в центре, Бассе уехал в Англию, Пер, скорее всего, трудился на паркетной фабрике, а чем занимался Йогге, я не знал, но без какого-либо дела я и не подумал бы к нему ехать. Впрочем, меня и одиночество вполне устраивало. Я надел наушники, нажал на кнопку и, подхваченный музыкой, покатил вниз.
Пейзаж вокруг словно застыл, над холмами по ту сторону долины неподвижно висели в небе редкие облака. Я свернул на дорогу в долину, здесь все тоже было тихо, потому что кроме фермы, расположенной в километре выше по склону, с этой стороны на несколько десятков километров не было ни одного дома. Только лес и озера.
Зеленая хвоя казалась совсем светлой на солнце и почти черной в тени, но все деревья окутывала какая-то легкость, это лето делало их такими, и если зимой они стояли мрачные и замкнутые, то сейчас пропускали через себя теплый воздух и, подобно всему живому, тянулись к солнцу.
Я съехал на старую лесную дорогу. Хотя отсюда до нашего дома было всего метров двести, я ходил по ней всего раза два-три, да и то зимой, на лыжах. Здесь ничего не происходило, людей тут не было, и никого из живших по соседству детей эта дорога не привлекала: вся жизнь поселка происходила внизу, и люди жили тоже внизу.
Я думал, что вырасти я здесь — то, наверное, знал бы каждый кустик и кочку, как знал окрестности возле нашего дома в Тюбаккене. Но тут я прожил лишь три года и ничего не запомнил, ничто не наделил смыслом.
Я выключил музыку и сдвинул наушники на шею. Воздух надо мной был до того полон птичьих голосов, что казалось, их можно даже увидеть. Время от времени в кустах у обочины кто-то шуршал, и я думал, что это тоже птицы, но никого не заметил.
Дорога плавно поднималась в гору, все время в тени высоких деревьев, растущих по обе ее стороны. На самой вершине было озерцо, и я развалился в траве неподалеку — лежал на спине, смотрел в небо и слушал музыку,
Надо еще ей написать. Такое, чтобы она ни о ком, кроме меня, и не думала.
На следующий день, когда папа после обеда собрался перевозить вещи, помощь ему не понадобилась. Коробки он вынес сам, сам же погрузил их во взятую напрокат машину, большую и белую, и уехал в город. Ездить пришлось три раза, и лишь когда дошло до мебели, потребовался помощник. Затащив в машину мебель, он захлопнул дверцы и бросил на меня быстрый взгляд.
— Ладно, на связи, — сказал он.
После чего положил руку мне на плечо.
Прежде он так ни разу не делал.
На глаза у меня навернулись слезы, и я отвел взгляд. Папа опустил руку, забрался на водительское сиденье, завел машину и медленно поехал вниз.
Я что, нравлюсь ему?
Возможно ли это?
Я вытер глаза рукавом футболки.
«Вот и все, — думал я, — больше я никогда с ним вместе жить не буду».
С лесной опушки ко мне выбежал кот. Задрав хвост, он остановился возле двери и посмотрел на меня желтыми глазами.
— Хочешь в дом, Мефисто? — спросил я. — Проголодался, что ли?
Кот не ответил, но когда я подошел открыть, боднул меня головой в ногу и, метнувшись к миске, остановился и снова взглянул на меня.
Я открыл непочатую баночку корма, вывалил в миску порядочную порцию и пошел в гостиную, где в воздухе по-прежнему висел запах духов Унни.
Я открыл дверь на террасу и вышел на лестницу. Хотя солнечные лучи больше не падали на дом, снаружи было по-прежнему тепло.
По дороге поднимался Пер, ведя рядом велосипед.
Я подошел к дороге.
— Поработал? — крикнул я.
