Юность полностью

— Да нет, не обязательно.

— Ясно. Ну ладно. Тогда до завтра.

Он положил трубку. Я пошел на кухню и поставил чайник.

— Чай будешь? — крикнул я маме. Поджав ноги, она сидела на диване в гостиной и вязала. На коленях у нее лежал кот. По радио играла классическая музыка.

На улице почти совсем стемнело.

— Да, спасибо! — ответила она.

Когда я через пять минут вошел в гостиную, держа в каждой руке по чашке, мама положила на подлокотник вязанье и посадила кота рядом с собой. Кот выпустил когти и потянулся. Опустив ноги на пол, мама потерла руки, как часто делала, долго просидев в одной позе.

— По-моему, папа пить начал, — сказал я, усевшись в плетеное кресло у окна, скрипнувшее под моим весом. Я подул на чай, сделал небольшой глоток и посмотрел на маму. Мефисто подошел ко мне, остановился и запрыгнул на колени.

— Это ты с ним сейчас разговаривал? — спросила мама.

— Да.

— Он был пьяный?

— Слегка. И когда я недавно ходил к ним на ужин, он тоже напился, прилично так.

— И как тебе это? — спросила она.

Я пожал плечами:

— Да не знаю. Как-то странновато. На этом их ужине я его впервые увидел пьяным. И за довольно короткое время он выпил уже во второй раз.

— Пожалуй, ничего удивительного в этом нет, — сказала мама, — жизнь у него сильно изменилась.

— Да. Пройдет, наверное. Но разговаривать с ним становится тяжеловато. Он все сокрушается, как несправедливо обходился с нами в детстве, а потом сентиментальничает — вспоминал, например, как массировал мне ногу, когда я был младенцем.

Мама рассмеялась.

Я посмотрел на нее и улыбнулся. Смеялась она редко.

— Надо же, — сказала она. — Он, наверное, всего один раз тебе ногу и массировал-то. Но в те времена он и правда с тобой очень нежно обращался, это верно.

— А потом?

— И потом тоже, Карл Уве. Конечно.

Она взглянула на меня. Я поднял Мефисто и встал.

— Поставить тебе что-нибудь? — я опустился на колени перед своей маленькой коллекцией пластинок, расставленных вдоль стены. Мефисто медленно — так он ходил, только сильно оскорбившись, — направился на кухню.

— Нет, выбери на свой вкус, — сказала мама.

Я выключил радио и поставил Sade, единственную пластинку, у которой, как мне казалось, были шансы понравиться маме.

— Нравится? — спросил я спустя несколько минут.

— Да, очень красиво, — сказала мама. Она поставила чашку на маленький столик возле дивана и снова взялась за вязанье.

На следующий день после школы я пошел на «Биржу пластинок», где сказал продавцу, что меня прислал Стейнар Виндсланн из «Нюэ Сёрланне» и что мне нужно выбрать три пластинки. Продавец кивнул. Я выбирал полчаса — штука была в том, чтобы найти такие, о которых я хоть что-то знал, а желательно, о которых кто-нибудь уже что-то написал, так, чтобы я мог ориентироваться.

Вдобавок я купил еще одну пластинку на собственные деньги — их дала мне утром мама. Чтобы приглушить голод, я дошел до кондитерской, купил булочку с кремом и, жуя на ходу, зашагал по Маркенс. Сжимая в одной руке булочку, а в другой — пластинки, я бросил бумажный пакет на асфальт и отряхнул руки, когда меня окликнул полноватый пожилой, но хорошо одетый мужчина.

— Эй, ты что! — возмутился он. — Кто же бумажки прямо на улице бросает?! Ну-ка подними!

Сердце у меня заколотилось. Я обернулся и с деланным равнодушием поглядел на него. Я перепугался, но пересилил страх и шагнул к незнакомцу.

— Вам надо, вы и поднимайте! — заявил я.

С ватными от страха ногами и вздымающейся от возбуждения грудью я развернулся и двинулся дальше.

Я ждал, что он нагонит меня, схватит и примется трясти, возможно, даже ударит в живот, но ничего не случилось.

Тем не менее я прошагал несколько кварталов и лишь потом осмелился оглянуться.

Сзади никого не было.

Надо же — у меня хватило смелости!

Я ему ответил!

Пускай теперь задумается. Какого хрена он вообще мне указывает? Кто ему разрешил?

Разве я не свободный человек? Мне никто не будет указывать, что можно и чего нельзя! Никто!

Ликуя, я прошел мимо отеля «Каледониен». Было только четыре, мне требовалось убить еще два часа, и я направился в библиотеку, стараясь идти переулками, чтобы не напороться на сердитого незнакомца. В библиотеке я уселся в читальном зале, рассмотрел пластинки, а затем подошел к шкафу и взял с полки книгу — первый роман трилогии Бьёрнебу об истории скотства, о которой с такой теплотой отзывалась в школе Хильда. Единственное, что я читал у Бьёрнебу, не считая пролистанных накануне нескольких страниц «Пока не запел петух», были «Акулы» — но тогда, в двенадцать лет, я читал их так, словно это Джек Лондон. Сейчас же, прочитав первые страницы, я осознал, что прежде ничего не понимал. Книга была глубокой, она причиняла боль. Начало, там, где говорится про ветер фён, вообще потрясающее.

Приходит ли зло извне?

Как ветер, увлекающий с собой людей?

Или оно зарождается изнутри?

Я посмотрел на площадь перед церковью, где уже лежали желтые и оранжевые листья. С улицы на площадь шли, раскрыв зонтики, прохожие.

Могу ли я стать злым? Поддаться ветру жестокости и кого-нибудь пытать?

Или я и так уже злой?