— Ты тут ни при чем, — успокоила меня мама, — ты же понимаешь. Это из-за меня. Это они меня хотят уязвить.
Я поставил кастрюлю на плиту. Слезы застилали глаза, и я опять поднес руку к лицу и опустил голову. И снова громко всхлипнул.
Она ошибалась, я это знал, дело было во мне. Я же был там, видел, как они молчат, как им неловко, я это кожей ощущал, и в какой-то мере их понимал.
Но я ничего не сказал, лицо перестало корчиться, я несколько раз глубоко вздохнул и вытер рукавом свитера глаза. Опустился на стул. Мама садиться не стала.
— Я ужасно зла, — сказала она. — Я, по-моему, никогда еще так не злилась. Ты их внук. И тебе сейчас трудно. Они обязаны тебя поддержать. Несмотря ни на что.
— Мне не трудно, — возразил я. — Все у меня отлично.
— Вокруг тебя почти никого нет. И те немногие, кто у тебя остался, не имеют права от тебя отворачиваться.
— Все у меня отлично, — повторил я, — не бери в голову. Я и без них прекрасно обойдусь.
— Тут я согласна, — сказала мама. — Но они отталкивают собственного внука! Подумать только! Неудивительно, что твой отец с ними так мучается.
— А ты не думаешь, что это его рук дело? — спросил я.
Мама посмотрела на меня. На моей памяти она еще ни разу так не сердилась. Глаза у нее метали молнии.
— Нет, не думаю. Если, конечно, за эти полгода он в корне не изменился.
Она села.
— Есть и еще кое-что, — сказал я, — ты этого не знаешь. Они подарили нам с Ингве по сто крон на Рождество. Я обещал передать деньги Ингве, но потратил, а потом забыл. А когда мы после Рождества к ним приехали, все раскрылось.
— Но Карл Уве, — мама вздохнула. — Да даже если бы ты и забрал эти деньги, нельзя же тебя из-за этого отталкивать. Они не имеют права тебя наказывать.
— Но ты же понимаешь, — сказал я. — Они разозлились, это ясно. И бабушка права — она меня кормит каждый раз, когда я к ним захожу. И дает мне деньги на автобус.
— Ты ничего плохого не сделал, — сказала она. — И не думай больше об этом.
Но не думать я, разумеется, не мог. Ночью через несколько часов я проснулся, когда мороз постепенно сковывал мир за окном, а стены дома и лед на реке внизу потрескивали от холода. Лежа в темноте, я размышлял обо всем хладнокровнее и отстраненнее. Не хотят меня видеть, и ладно, не увидят. Я к ним ходил не ради себя и, если ходить не буду, ничего не потеряю. Решение больше к ним не ходить казалось сладостным. Даже когда они будут лежать на смертном одре, я к ним не пойду. И даже на похороны, когда они умрут, тоже не приду. Не то что папа, который в моем детстве порой не общался с ними месяц или два, а затем возобновлял отношения, словно ничего и не произошло. Нет, я от своего решения не отступлюсь. Никогда больше к ним не приду и разговаривать с ними не буду.
Они сами этого захотели, значит, так тому и быть. Мне родители отца не нужны, это я им нужен, а если они этого не понимают, так им и надо.
Как-то раз ближе к вечеру я сел на поезд и в одиночку поехал в Драммен, где в том же зале, что и за год до этого
В Кристиансанн я вернулся ночным поездом. Автобусы уже не ходили, а на такси до дома было дорого, поэтому Унни разрешила мне переночевать в ее квартире. Ключи она мне дала, так что оставалось лишь открыть дверь. Сойдя с поезда, я через полчаса добрался до квартиры, вставил ключ в замок, аккуратно повернул его и осторожно вошел. Квартира была обставлена в духе пятидесятых-шестидесятых, две комнаты, кухня и ванная, из окон гостиной открывался вид на город. Я здесь уже бывал два-три раза — мы с папой у нее ужинали, и мне тут понравилось, квартира показалась мне замечательной. На стенах висели картины, и, хотя я не очень любил керамические чашки и плетеные коврики в стилистике партии «Венстре», это было очень в стиле Унни, это я и отметил тогда — гармоничность ее квартиры.
Унни застелила для меня диван простыней и положила одеяло. Я взял с полки книгу — «Последний викинг» Юхана Бойера, прочел несколько страниц, выключил свет и уснул. На следующее утро проснулся я от того, что Унни готовила на кухне завтрак. Я оделся, а Унни накрыла на стол в гостиной и принесла туда яичницу с беконом, чай и горячие булочки.
