То, как она раскинулась на диване. Ее лицо — открытое и беззащитное, когда она улыбалась. Но нет, думать об этом было нельзя.
Однако я все равно думал.
Работать мне оставалось еще неделю, и когда Ингве отправился к Кристин, я поехал с ним. Там, у них дома, мне тоже нравилось — чудесная атмосфера и милые люди, это чувствовалось в каждой мелочи.
Я видел, с каким радушием они принимают Ингве и как он этому радуется, и я думал: ну что ты за дурак, принимай это как должное. И еще я думал о Сесилии, потому что, когда она была рядом, ее присутствие переполняло меня.
И я знал, что с ней происходит то же самое.
Сперва спать ушли их родители. Потом Ингве и Кристин.
Мы остались вдвоем в просторной гостиной. Сидя по разные стороны стола, мы чинно беседовали, потому что никакие наши чувства — ни те, что испытывал я, ни те, что, как мне думалось, испытывала она, нельзя было ни проявлять, ни высказывать.
— А ведь я видел, как между ними это началось, — сказал я. — Мы тогда были в Виндилхютте. Жаль, ты не видела. Очень трогательно получилось.
— Да, они трогательные, — согласилась она.
— Да, — повторил я.
Да что же за ситуация такая? Сижу в доме на Трумёйе, наедине с сестрой девушки Ингве?
Ситуация как ситуация. А вот с чувствами у меня проблема.
— Ну ладно, — она зевнула, — пора спать.
— Я еще посижу, — сказал я.
— Тогда увидимся за завтраком.
— Да, спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
И, двигаясь с присущей ей изящной уверенностью, она скрылась на лестнице. Как же хорошо, что мне скоро возвращаться домой, — можно будет обо всем этом забыть.
Следующим вечером, это был мой последний вечер перед отъездом, я пошел к Ингве в отель. Он работал в ночную смену и угостил меня здоровенной пиццей. Пока он работал, я сидел за столиком в лобби и ел пиццу, а Ингве иногда подходил поболтать. Он сказал, что Сесилия и Кристин отправились в город и Кристин скоро зайдет к нему. Про Сесилию он не знал. Но она все-таки тоже пришла, и я пошел с ними, в мой последний вечер, когда через несколько часов мне предстояло возвращаться домой. Я знал, что это глупо, но наша беседа с Сесилией иссякла, мы молча шагали рука об руку, сказать нам было нечего, мы прислушивались к дыханию друг друга, глубокому и прерывистому, а потом мы обнялись и поцеловались, и еще, и еще.
— Что мы творим? — спросил я. — Разве так можно?
— Я думала об этом с того самого момента, как впервые тебя увидела, — сказала она, обхватив мою голову ладонями.
— И я, — признался я.
Обнимались мы долго.
— В последний момент, — сказала Сесилия.
— Да.
— Только ты не жалей об этом, — попросила она. — Или нет, жалей. Но скажи, если пожалеешь. Обещаешь?
— Я не буду жалеть, — сказал я. — Обещаю. Ты на следующих выходных дома?
Она кивнула.
— Можно я к тебе приеду?
Она снова кивнула, мы поцеловались в последний раз, и я ушел. По пути я обернулся. Она помахала мне. Я помахал в ответ.
Когда я зашел к Ингве за ключами, он стоял за стойкой. О случившемся я ему рассказывать не стал. Сесилия теперь моя девушка? — раздумывал я, поднимаясь в темноте, какая бывает лишь в конце лета, по крутым улицам Арендала. И если так оно и есть, не смешно ли, что наши с Ингве девушки — родные сестры? Два брата крутят роман с двумя сестрами — ведь есть в этом нечто водевильное? А не все ли мне равно? К тому же Ингве живет в Бергене, я — в Кристиансанне, и вскоре они с Кристин едут в Китай.
Я был совершенно огорошен.
И она сейчас шла домой, чувствуя то же самое.
На следующее утро Ингве подвез меня до автобусной остановки. Я и тогда ему ничего не сказал. Сев, я посмотрел в окно, но Ингве уже шагал обратно.
Совершенно измотанный, я закрыл глаза. Когда автобус въехал в Гримстад, я уснул, а проснулся, лишь когда мы проезжали мимо зоопарка. На перекрестке на Тименес я сошел и сел на другой автобус до Буэна. Когда автобус ехал по Сульслетте, я по привычке высматривал в окне Яна Видара, но его там не было и машины возле дома — тоже.
Я закурил, глядя на водопад. Последний километр никак мне не давался, но я наконец собрался с силами, закинул за спину сумку и двинулся по дороге.
Когда я поднялся на последний пригорок, то увидел маму — она стояла перед бочкой, в которой мы жгли бумагу. Над бочкой трепыхался тщедушный, почти прозрачный огонь. Заметив меня, мама пошла навстречу.
— Привет, — она улыбнулась. — Как отдохнул?
— Отлично, — сказал я. — А ты тут как?
Она кивнула.
— И я хорошо, — ответила она.
— Ну и чудесно, — сказал я. — Пойду душ приму и переоденусь.
— Давай. Ужин у меня готов, осталось только разогреть. Ты есть хочешь?
— Да, очень.
